Авто принц и нищий

Принц и нищий — Марк Твен

Предисловие

Эту повесть я рас­скажу вам в том виде, в каком я слы­шал ее от одного чело­века, слы­шав­шего ее от сво­его отца, кото­рый слы­шал ее от сво­его отца, а тот от сво­его и так дальше. Три­ста лет, а быть может и долее, отцы пере­да­вали ее сыно­вьям, и таким обра­зом она была сохра­нена для потом­ства. Воз­можно, что это исто­ри­че­ский факт, но воз­можно — пре­да­ние, легенда. Пожа­луй, все это было, а пожа­луй, этого и не было, но все же могло бы быть. Воз­можно, что в ста­рое время в нее верили муд­рецы и уче­ные, но воз­можно и то, что только про­стые неуче­ные люди верили в нее и любили ее.

О, в мило­сер­дии двой­ная благодать:
Бла­жен и тот, кто милует, и тот,
Кого он милует. Всего сильнее
Оно в руках у силь­ных; королям
Оно при­стало больше, чем корона.

Шекс­пир, «Вене­ци­ан­ский купец»

Глава I. Рождение принца и рождение нищего

Это было в конце вто­рой чет­верти шест­на­дца­того столетия.

В один осен­ний день в древ­нем городе Лон­доне в бед­ной семье Кенти родился маль­чик, кото­рый был ей совсем не нужен. В тот же день в бога­той семье Тюдо­ров родился дру­гой англий­ский ребе­нок, кото­рый был нужен не только ей, но и всей Англии. Англия так давно меч­тала о нем, ждала его и молила Бога о нем, что, когда он и в самом деле появился на свет, англи­чане чуть с ума не сошли от радо­сти. Люди, едва зна­ко­мые между собою, встре­ча­ясь в тот день, обни­ма­лись, цело­ва­лись и пла­кали. Никто не рабо­тал, все празд­но­вали — бед­ные и бога­тые, про­сто­лю­дины и знат­ные, — пиро­вали, пля­сали, пели, уго­ща­лись вином, и такая гульба про­дол­жа­лась несколько дней и ночей. Днем Лон­дон пред­став­лял собою очень кра­си­вое зре­лище: на каж­дом бал­коне, на каж­дой крыше раз­ве­ва­лись яркие флаги, по ули­цам шество­вали пыш­ные про­цес­сии. Ночью тоже было на что посмот­реть: на всех пере­крест­ках пылали боль­шие костры, а вокруг кост­ров весе­ли­лись целые пол­чища гуляк. Во всей Англии только и раз­го­во­ров было, что о ново­рож­ден­ном Эду­арде Тюдоре, принце Уэль­ском, а тот лежал завер­ну­тый в шелка и атласы, не подо­зре­вая обо всей этой кутерьме и не зная, что с ним нян­чатся знат­ные лорды и леди, — ему это было без­раз­лично. Но нигде не слышно было тол­ков о дру­гом ребенке, Томе Кенти, запе­ле­на­том в жал­кие тряпки. Гово­рили о нем только в той нищен­ской, убо­гой семье, кото­рой его появ­ле­ние на свет сулило так много хлопот.

Глава II. Детство Тома

Пере­шаг­нем через несколько лет.

Лон­дон суще­ство­вал уже пят­на­дцать веков и был боль­шим горо­дом по тем вре­ме­нам. В нем насчи­ты­ва­лось сто тысяч жите­лей, иные пола­гают — вдвое больше. Улицы были узкие, кри­вые и гряз­ные, осо­бенно в той части города, где жил Том Кенти, — невда­леке от Лон­дон­ского моста. Дома были дере­вян­ные; вто­рой этаж выда­вался над пер­вым, тре­тий выстав­лял свои локти далеко над вто­рым. Чем выше росли дома, тем шире они ста­но­ви­лись. Остовы у них были из креп­ких, поло­жен­ных крест-накрест балок; про­ме­жутки между бал­ками запол­ня­лись проч­ным мате­ри­а­лом и сверху покры­ва­лись шту­ка­тур­кой. Балки были выкра­шены крас­ной, синей или чер­ной крас­кой, смотря по вкусу вла­дельца, и это при­да­вало домам очень живо­пис­ный вид. Окна были малень­кие, с мел­кими ром­бами сте­кол, и откры­ва­лись наружу на пет­лях, как двери.

Дом, где жил отец Тома, стоял в воню­чем тупике за Обжор­ным рядом. Тупик назы­вался Двор Отбро­сов. Дом был малень­кий, вет­хий, шат­кий, доверху наби­тый бед­но­той. Семья Кенти зани­мала каморку в тре­тьем этаже. У отца с мате­рью суще­ство­вало неко­то­рое подо­бие кро­вати, но Том, его бабка и обе его сестры. Бэт и Нэн, не знали такого неудоб­ства: им при­над­ле­жал весь пол, и они могли спать где им взду­ма­ется. К их услу­гам были обрывки двух-трех ста­рых одеял и несколько оха­пок гряз­ной, обвет­ша­лой соломы, но это вряд ли можно было назвать посте­лью, потому что по утрам все это сва­ли­ва­лось в кучу, из кото­рой к ночи каж­дый выби­рал, что хотел.

Бэт и Нэн были пят­на­дца­ти­лет­ние дев­чонки-близ­нецы, доб­ро­душ­ные зама­рашки, оде­тые в лох­мо­тья и глу­боко неве­же­ствен­ные. Мать мало чем отли­ча­лась от них. Но отец с баб­кой были сущие дья­волы; они напи­ва­лись, где только могли, и тогда вое­вали друг с дру­гом или с кем попало, кто только под руку под­вер­нется. Они руга­лись и сквер­но­сло­вили на каж­дом шагу, в пья­ном и в трез­вом виде. Джон Кенти был вор, а его мать — нищенка. Они научили детей про­сить мило­стыню, но сде­лать их ворами не могли.

Среди нищих и воров, напол­няв­ших дом, жил один чело­век, кото­рый не при­над­ле­жал к их числу. То был доб­рый ста­рик свя­щен­ник, выбро­шен­ный коро­лем на улицу с ничтож­ной пен­сией в несколько мед­ных монет. Он часто уво­дил детей к себе и тай­ком от роди­те­лей вну­шал им любовь к добру. Он научил Тома читать и писать, от него Том при­об­рел и неко­то­рые позна­ния в латин­ском языке. Ста­рик хотел научить гра­моте и дево­чек, но девочки боя­лись подруг, кото­рые стали бы сме­яться над их неумест­ной ученостью.

Весь Двор Отбро­сов пред­став­лял собою такое же оси­ное гнездо, как и тот дом, где жил Кенти. Попойки, ссоры и драки были здесь в порядке вещей. Они про­ис­хо­дили каж­дую ночь и дли­лись чуть не до утра. Про­би­тые головы были здесь таким же зауряд­ным явле­нием, как голод. И все же малень­кий Том не чув­ство­вал себя несчаст­ным. Иной раз ему при­хо­ди­лось очень туго, но он не при­да­вал своим бед­ствиям боль­шого зна­че­ния: так жилось всем маль­чиш­кам во Дворе Отбро­сов; поэтому он пола­гал, что иначе и быть не должно. Он знал, что вече­ром, когда он вер­нется домой с пустыми руками, отец изру­гает его и при­бьет, да и бабка не даст ему спуску, а позд­ней ночью под­кра­дется вечно голод­ная мать и поти­хоньку сунет черст­вую корку или какие-нибудь объ­едки, кото­рые она могла бы съесть сама, но сбе­регла для него, хотя уже не раз попа­да­лась во время этих пре­да­тель­ских дей­ствий и полу­чала в награду тяже­лые побои от мужа.

Источник

Авто принц и нищий

Глава XXV
Гендон-Голл

Как только Гендон с маленьким королем отошли подальше от полицейского, Гендон сказал своему спутнику, чтобы тот выходил за город и там бы его подождал, пока он сбегает расплатиться в трактире. Через полчаса два друга, весело болтая, тряслись на своих длинноухих скакунах по дороге к востоку. Королю было теперь тепло и удобно, потому что он снял свои лохмотья и переоделся в платье, купленное для него Гендоном на Лондонском мосту.

Майльс не хотел ни в каком случае утомлять мальчугана; он решил, что длинные перегоны, недостаток сна и плохое питание во время пути могут дурно сказаться на его здоровье, которое и без того было расстроено и требовало для своего восстановления правильного образа жизни и умеренной траты сил. Все заботы его были направлены на то, чтобы вернуть рассудок его маленькому другу и вытеснить из его бедной больной головы беспокойные видения и грезы. Итак, несмотря на свое страстное желание попасть поскорее домой, откуда он так долго был изгнан, несмотря на все свое нетерпение, побуждавшее его мчаться день и ночь, Гендон решил продвигаться вперед потихоньку.

Отъехав около десяти миль, путники добрались до большого селения и остановились на ночлег в довольно приличном трактире. Между друзьями установились прежние отношения. Гендон занял свое место за столом короля и прислуживал ему за обедом; он же раздел и уложил его в постель, а сам завернулся в одеяло и растянулся на полу у дверей.

Следующие два дня друзья благополучно продолжали свой путь, беседуя между собой и рассказывая друг другу свои приключения за время их разлуки; эти рассказы очень занимали обоих. Гендон поведал королю о своих странствиях, рассказал, как архангел до самого полудня водил его по лесу и наконец, убедившись, что от него не так-то легко отделаться, привел его назад в свою лачугу. Здесь — рассказывал Гендон — старик заглянул в каморку, служившую ему спальней, в надежде, не вернулся ли мальчик в их отсутствие и не прилег ли отдохнуть, но вышел оттуда в большом огорчении и объявил, что мальчика нет. Гендон прождал короля до самого вечера и, потеряв всякую надежду на его возвращение, отправился на дальнейшие поиски.

— И знаете, святой отец был не на шутку огорчен исчезновением Вашего Величества, — сказал в заключение Гендон, — это было видно по его лицу.

— Еще бы, я в этом не сомневаюсь, — заметил король и в свою очередь рассказал свое страшное приключение, после чего Гендон от души пожалел, что не укокошил архангела тут же на месте.

В последний день путешествия Майльс очень волновался. Он болтал без умолку, рассказывал о своем старике-отце, о брате Артуре, говорил о том, какие это редкие, превосходные люди, с восторгом влюбленного вспоминал о своей Эдифи и был вообще так радостно настроен, что даже несколько раз с любовью отозвался о Гуге. Он долго распространялся о встрече, которая его ждет в Гендон-Голле, о том, какою неожиданностью будет для всех его возвращение и как ему обрадуются.

Дорога наших путников пролегала по красивой холмистой местности, мимо широких лугов, напоминавших волнующееся море. На каждом шагу попадались коттеджи, окруженные прекрасными фруктовыми садами. После полудня возвращающийся на родину блудный сын то и дело сворачивал с дороги и взбирался на каждый пригорок — поглядеть, не виднеется ли хоть издали родной дом. Наконец он его увидел.

— Смотрите, смотрите, мой дорогой государь, — воскликнул он в волнении, — вон она, наша деревня, а вон рядом и замок! Отсюда видны его башни. Вон тот лесок — это отцовский парк. Теперь вы узнаете, что значит богатство и величие! Только подумайте — семьдесят комнат в доме и двадцать семь человек прислуги! Недурная квартира для таких молодцов, как мы с вами? Поскачем галопом — я умираю от нетерпения.

Они спешили что было мочи, но добрались до деревни только через три часа. Проезжая деревней, Гендон ни на минуту не умолкал.

— Вот наша старая церковь, — и плющ на ней тот же; все по-старому, никаких перемен. А вот и старый трактир «Красный Лев». вот рыночная площадь. и призовый шест. и водокачка — все по-старому, ничего не изменилось. Ничего — кроме людей. Да, десять лет для людей большой срок; иные как будто мне и знакомы, но меня никто не узнает.

Так болтал он, не переводя духу.

Наконец, миновав деревню, путники свернули на узенькую дорожку, окаймленную с обеих сторон высокой изгородью, и, быстро проехав по ней около полумили, въехали в огромные каменные ворота с колоннами и лепными гербами и очутились в прелестном саду, наполненном цветами. Перед ними был величественный замок!

— Добро пожаловать в Гендон-Голл, государь! — воскликнул Майльс. — О, какой счастливый день! И отец, и брат, и леди Эдифь просто с ума сойдут от радости; в первую минуту они, может, и не заметят вас, государь, но вы не ставьте им этого в вину. Стоит мне сказать, что вы мой питомец, и объяснить, как я ценю мою привязанность к вам, — все изменится: вас встретят как родного, и наш дом навеки станет вашим домом.

В следующую минуту Гендон уже спешился перед высоким старинным крыльцом, помог сойти королю и, схватив его за руку, помчался с ним в замок. Поднявшись на несколько ступенек, они вошли в обширные покои. Гендон наскоро, позабыв всякие церемонии, усадил короля, а сам бросился к молодому человеку, сидевшему у письменного стола перед ярко пылающим огнем.

— Обними меня, Гуг! Скажи, ведь ты рад моему возвращению? Скорей зови батюшку, — я не могу чувствовать себя дома, пока не обниму его, не увижу его лица, не услышу его голоса!

На лице Гуга выразилось изумление, но только на один миг. Вслед затем он отшатнулся и смерил гостя гордым взглядом — взглядом оскорбленного достоинства. Спустя еще минуту, под влиянием какой-то сокровенной мысли, глаза его загорелись любопытством и состраданием — искренним или притворным — трудно было решить.

— Бедняга! У тебя голова не в порядке! Должно быть, ты натерпелся горя на своем веку; это видно и по лицу твоему, и по платью. За кого ты меня принимаешь?

— За кого принимаю. Как — за кого? Конечно, за тебя самого, за Гуга Гендона, — сказал резко Майльс.

— А кем же ты себя-то воображаешь? — все так же мягко продолжал Гуг.

— Воображение тут ни при чем. Неужели ты посмеешь сказать, что не узнаешь меня, Майльса Гендона, твоего брата?

По лицу Гуга скользнуло выражение радостного удивления:

— Как, ты не шутишь? — воскликнул он. — Неужели мертвецы воскресают? Дай-то Господи! И наш бедный брат возвращен нам после стольких лет тяжелой разлуки? Ах, это слишком большое счастье, слишком все это хорошо, чтобы можно было поверить. Прошу тебя, не шути, пощади меня! Скорей, скорей поди сюда, к свету. дай мне взглянуть на тебя хорошенько.

Он схватил Майльса за руку, подтащил к окну и стал жадно оглядывать его с ног до головы, поворачивая во все стороны и пристально всматриваясь в каждую черту, точно стараясь удостовериться, что это действительно тот, кого он так страстно жаждал видеть. А блудный сын весь сиял, радостно улыбался, с довольным видом кивал головой и приговаривал:

— Гляди, брат, гляди; не бойся, — ни одна черта не изменилась! Рассматривай меня на здоровье, мой милый Гуг. Ну что, теперь признал прежнего головореза Майльса? Ах, какой это счастливый, какой счастливый для меня день! Скорее давай руку, обнимемся. Господи, право, я, кажется, умру от радости!

И Майльс хотел было броситься в объятия Гуга, но тот отстранил его рукой и, понурив голову, вымолвил с волнением:

— О Господи, дай мне силы перенести это тяжелое разочарование!

В первый момент Майльс онемел от изумления.

— Да неужто ты и впрямь не узнал меня, Гуг? — воскликнул он наконец с огорчением.

Гуг грустно покачал головой и сказал:

— Дай-то Господи, чтоб я ошибался и чтобы другие нашли сходство, которого я не вижу. Увы, теперь я боюсь, что в письме была правда.

— Я говорю о письме, которое пришло к нам из-за моря; этому будет уже лет шесть-семь. В этом письме нас извещали о смерти брата; он был убит в сражении.

— Это ложь! Позови отца, он узнает меня.

— Мертвецов не вызывают из гроба.

— Так он умер! Отец умер, и я не увижу его! — воскликнул Майльс прерывающимся от волнения голосом, и губы его задрожали. — О Боже, вся моя радость отравлена этим известием. Теперь только один Артур может утешить меня. Пусти меня к нему — он меня узнает!

— Умерла? Нет, она жива.

— Слава Богу! Хоть за это слава и благодарение Богу. Я опять живу. Скорее же зови ее сюда! А если и она не узнает меня. Нет, не может быть. она не может меня не узнать, я не имею права в ней сомневаться. Позови же ее. позови старых слуг, — они меня узнают.

— Прежние слуги все умерли; осталось только пятеро: Питер, Гальси, Давид, Бернард и Маргарет.

С этими словами Гуг вышел из комнаты. Майльс простоял несколько минут, ошеломленный, потом принялся задумчиво ходить из угла в угол, бормоча:

— Странная вещь: пятеро отпетых негодяев пережили двадцать честнейших и верных людей. Странная, очень странная вещь!

Он шагал взад и вперед, весь углубившись в свои размышления и совершенно позабыв о присутствии короля. Но Его Величество напомнил ему о себе, проговорив с самым искренним состраданием, хотя слова его и могли быть поняты в ироническом смысле:

— Не горюй, добрая душа! Не ты первый, не ты и последний, кого не признают и чьи законные права отвергают.

— Ах, государь! — воскликнул Гендон, покраснев, — не торопитесь меня осудить: подождите и увидите. Я не самозванец — она вам сама это скажет; вы это услышите из прелестнейших уст в Англии. Я — самозванец! Какая нелепость! Да мне знаком каждый уголок этого старого дома, каждый фамильный портрет в этой зале, каждая мелочь, — знакомы так близко, как ребенку его детская. Здесь я родился, здесь вырос. Я говорю правду; не стал бы я обманывать вас, Ваше Величество! И если бы даже она отреклась от меня — молю вас, не сомневайтесь во мне хоть вы, — я этого не вынесу.

— Да я и не сомневаюсь, — сказал король с детской простотой и доверчивостью.

— Благодарю вас от всего сердца! — воскликнул Гендон растроганным голосом.

— А ты сомневаешься во мне? — так же добродушно добавил король.

Гендон весь вспыхнул и так смутился, что не знал, что ему отвечать. По счастью, в эту минуту дверь отворилась и в комнату вошел Гуг. Следом за ним вошла прекрасная молодая леди в богатом наряде, в сопровождении нескольких человек ливрейных слуг. Молодая леди шла очень медленно, будто нехотя, склонив голову и потупившись. Лицо ее дышало невыразимой печалью. Майльс бросился к ней с криком:

Но Гуг остановил его жестом и, обернувшись к молодой леди, торжественно произнес:

— Взгляните на него: знаете вы этого человека?

При звуках голоса Майльса Эдифь слегка вздрогнула и покраснела. Теперь она дрожала всем телом. Несколько секунд она стояла молча, не отвечая Гугу; потом медленно подняла голову и взглянула на Майльса тупым, испуганным, ничего не выражающим взглядом. Вся кровь отхлынула от ее щек; лицо ее помертвело. Затем она произнесла голосом, таким же безжизненным, как и ее лицо: «Нет, я не знаю его» — и, быстро повернувшись, с подавленным рыданием, вышла из комнаты.

Майльс как подкошенный упал на стул, закрыв лицо руками. Прошла минута тягостного молчания.

— Вы видели этого человека? Знаете вы его? — сказал наконец Гуго, обращаясь к слугам.

Те только покачали головами в ответ. Тогда хозяин сказал:

— Мои слуги не знают вас, сэр. Боюсь, что тут произошла ошибка. Вы сами сейчас слышали, что и жена моя вас не признала.

— Жена?! Твоя жена! — В один миг Гуг был прижат к стене, как тисками. — Теперь я все понимаю, мерзавец! Ты написал подложное письмо и завладел моей невестой и моим состоянием. Вон отсюда! Я не хочу пятнать свою солдатскую честь кровью такого низкого негодяя!

Гуг, весь багровый, почти упал на стул и задыхающимся голосом приказал слугам схватить и связать дерзкого буяна. Но те, видимо, не решались.

— Он вооружен, сэр Гуг, а мы безоружны, — проговорил наконец один из них.

— Вооружен! Зато вас много, а он один. Хватайте его, говорят вам!

— Слушайте вы все, негодяи! — крикнул Майльс. — Вы знаете меня с детства; с тех пор я не изменился. Только троньте меня, и предупреждаю — плохо вам придется!

Это предостережение не пропало даром: люди невольно попятились к двери.

— Так убирайтесь отсюда, негодные трусы, вооружайтесь и охраняйте дверь, пока я пошлю кого-нибудь за стражей, — закричал Гуг. На пороге он обернулся и добавил, обращаясь к Майльсу:

— А вам советую не делать попытки бежать; все равно это вам не удастся.

— Бежать? О, на этот счет ты можешь быть совершенно спокоен. Майльс Гендон — хозяин Гендон-Голла; он останется здесь и с места не двинется — в этом не сомневайся.

Источник

Принц и нищий. Истории двух очень похожих «Запорожцев»

Автомобиль под названием «Запорожец» машина известная многим, но популярностью этот герой анекдотов особо не пользуется, особенно ЗАЗ-968М. В отличие от «Горбатого» он пока еще не представляет никакой исторической ценности, и многие пока еще уцелевшие машины догнивают на задворках, реставраторам они не интересны.

Но бывают и приятные исключения, вот конкретно этому синенькому повезло. Он чуть было не уехал в металлолом, но был вовремя выкуплен новым владельцем, по цене того самого металлолома.

Кузов машины представлял собой печальное зрелище, нижнюю его часть проела сквозная коррозия. Не лучше обстояли дела и по технической части, правда, двигатель завелся без проблем, но и он требовал ремонта. В общем, на машине много ездили, но ухода и заботы она не видела.

Надо быть большим энтузиастом, что бы всё это привести в первозданный вид, но мастер взялся его возрождать. Отдельным увлечением был поиск запчастей. Запасы деталей советского производства на эту машину в основном уже исчерпаны. Они тоже не блистали качеством, но те, что завод клепал в 90-х вообще ни на что не годны. С другой стороны, это очень простая машина в ремонте, всё можно сделать, имея самый простой инструмент и базовые технические навыки.

Время шло, кузов был поварен и полностью покрашен. Полностью отремонтированный двигатель с коробкой заняли своё законное место, приведен в порядок салон.

Бывшие владельцы, узнав о том, что машина получила вторую жизнь, на радостях сами заплатили за оформление документов.

А этот «Запорожец» такой же модели и даже такого же цвета я увидел на авто.ру, меня очень удивила его цена.

Просят за машину, вы не поверите, семь тысяч американских денег. Я могу ошибаться, но мне кажется, что это самый дорогой ЗАЗ-968М в мире.

По легенде это «капсула времени», с пробегом менее 500 километров, а там, кто знает, как оно на самом деле.

Закрашенный синей краской замок багажника намекает, что с этой «капсулой» не всё так однозначно.

Мне даже показалось, что это одна и та же машина, но нет. Они в разных странах находятся, первый в Украине, второй в России, так что общего тут только модель машины и её цвет.

Мне истории этих двух «Запорожцев» напомнили роман Марка Твена «Принц и нищий». Ведь машины так похожи, что поставь их рядом, сложно отличить где какая, но с такими разными судьбами. Oldtimer

Источник

Авто принц и нищий

Несколько минут после этой сцены король сидел, глубоко о чем-то задумавшись.

— Странно. очень странно! Просто понять не могу, что бы все это значило!

— Нет ничего странного, государь! Он всегда был негодяем, я его с детства знаю.

— О, я не о нем говорю.

— Не о нем? Так о ком же?

— Я говорю: странно, что никто до сих пор не хватился короля.

— Короля? Какого короля? Я не понимаю.

— Не понимаешь? Неужели тебя не поразило во время нашего путешествия, что нигде по всей стране не видно ни курьеров, ни объявлений с описанием моей личности? Вероятная ли это вещь, чтобы глава государства мог бесследно исчезнуть, не вызвав своим исчезновением переполоха, — исчезнуть так, чтобы этого никто даже и не заметил?

— Да-да, вы правы, Ваше Величество; я совсем было об этом позабыл, — сказал Гендон и невольно подумал: «Бедняжка, он опять принялся за свои старые бредни. «

— Но у меня есть план, — продолжал между тем маленький король, — который поможет нам обоим выпутаться из беды. Я напишу письмо на трех языках: на латинском, греческом и английском, а ты завтра же поутру свезешь его в Лондон. Да смотри, передай прямо в руки моему дяде, лорду Гертфорду. Он сейчас же узнает, что это писал я, и немедленно за мною пришлет.

— Не лучше ли будет обождать, государь, покуда я докажу свои права и вступлю во владение своим поместьем? Мне кажется, тогда было бы гораздо удобнее.

— Молчи! — перебил его король повелительным тоном. — Что значат все твои нищенские поместья и мелкие интересы в сравнении с благом целого государства и неприкосновенностью престола! — Потом, как бы устыдившись своей вспышки, он добавил мягко: — Повинуйся без страха: я восстановлю твои права; ты получишь больше, чем имел. Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, и награжу тебя по-царски.

С этими словами мальчик взял перо и начал писать. Гендон несколько минут с любовью смотрел на него, потом сказал про себя: «Как говорит-то, как смотрит! Ни дать, ни взять — король! Особенно хорош он, когда сердится. И где он только этому научился? Откуда набрался? Вот он теперь сидит себе да царапает свои каракульки в полной уверенности, что пишет по-гречески или там по-латыни, — и счастлив, бедняжка. А ведь если мне не удастся как-нибудь заговорить ему зубы, придется его обмануть — сделать вид, будто я и впрямь отправляюсь исполнять его дикое поручение».

В следующую минуту сэр Майльс уже позабыл о своем питомце, задумавшись о случившемся. Он до того углубился в свои мысли, что когда король протянул ему оконченное письмо, он машинально взял его и сунул себе в карман.

«Как странно она держала себя, — думал он. — Мне кажется, она узнала меня и в то же время как будто не узнала. Я не уверен ни в том, ни в другом, и решительно не могу на чем-нибудь остановиться. Должна же она была меня узнать — не могла не узнать моего лица, фигуры, голоса, — в этом не может быть и тени сомнения. А между тем она говорит, что не знает меня, значит, она в самом деле не узнала, потому что она никогда не лжет. Ага, я, кажется, понимаю, в чем дело! Может быть, она солгала по его приказанию, покоряясь его воле. Вот в чем разгадка. Она была такая странная, казалась такою испуганной. Да, да, разумеется, все это дело его рук. Но я увижу ее, я ее отыщу, и теперь, в его отсутствие, она наверное все мне расскажет. Ведь не забыла же она прежние времена, когда мы с ней, бывало, играли детьми; она не оттолкнет меня и теперь, она признает своего старого друга. Она всегда была доброй, прямой и честной натурой. Она любила меня в былые дни — и в этом моя сила, потому что, кто любил человека, тот никогда его не предаст».

И Гендон поспешно направился к двери. Но в эту минуту она отворилась снаружи, и на пороге показалась леди Эдифь. Она была все еще очень бледна, но ее грациозная, полная достоинства поступь была совершенно тверда и уверенна. Лицо было по-прежнему очень печально.

Повинуясь невольному порыву, Майльс бросился к ней, но она отстранила его чуть заметным движением руки, и он остановился, пригвожденный к месту. Она села и знаком, без слов и без объяснений, поставила его в положение совершенно чужого для себя человека, в положение обыкновенного гостя. Такой неожиданный поворот дела до того ошеломил его в первый момент, что он почти готов был усомниться, действительно ли он тот, кем считает себя.

— Я пришла предостеречь вас, сэр, — сказала леди Эдифь. — Сумасшедших нельзя разуверить в их бреднях — я это знаю, но и сумасшедшего можно заставить поверить, что ему угрожает опасность. Я убеждена, что вы искренне верите в ваши фантазии, и не считаю вас ни преступником, ни бесчестным обманщиком, но я прошу вас: уходите отсюда, потому что оставаться здесь для вас опасно. — Она подняла голову и, пристально поглядев ему в лицо, добавила с особым выражением:

— Тем более опасно, что вы в самом деле поразительно похожи на нашего бедного погибшего Майльса, то есть на то, чем был бы он теперь, если бы остался жив.

— Господи, да ведь я Майльс! Неужели вы действительно не узнаете меня?

— Я верю, сэр, что вы в этом убеждены, вполне верю вашей искренности; я только предостерегаю вас — вот и все. Мой муж — полный хозяин в нашем краю; власть его безгранична; люди здесь благоденствуют или мрут с голоду — как он захочет. Если бы еще не ваше несчастное сходство с человеком, за которого вы себя выдаете, мой муж, может быть, и предоставил бы вам ублажать себя вашими бреднями, но, верьте мне, я хорошо его знаю; я знаю, что он сделает: он выдаст вас за сумасшедшего, за дерзкого самозванца, и все поголовно станут вторить ему, как эхо. — Она посмотрела на Майльса тем же внимательным взглядом и добавила:

— Будь вы даже действительно Майльсом Гендоном и знай он это, так же, как все остальные, — выслушайте меня внимательно, взвесьте хорошенько то, что я вам говорю, — вам и тогда бы грозила не меньшая опасность. Он не задумался бы отречься от вас, и ни у кого не хватило бы мужества за вас заступиться.

— Верю, вполне верю вам, — сказал с горечью Майльс. — Власть, которая может заставить человека забыть и предать друга детства, будет естественно всесильна над людьми, у которых на первом плане стоит вопрос о хлебе насущном — вопрос жизни и смерти, и для которых во всем этом не играют никакой роли ни дружба, ни любовь, ни чувство чести.

Слабый румянец проступил на щеках молодой женщины; она опустила глаза, но в голосе ее не было заметно волнения, когда она продолжала:

— Я сделала все, что могла, — я предостерегла вас и опять повторяю: бегите отсюда! Этот человек вас погубит. Он не знает ни жалости, ни пощады. Бедный Майльс и Артур, да и мой дорогой опекун, сэр Ричард, слава Богу, навеки избавились от него. да и для вас лучше бы было быть мертвым, чем попасть в когти к этому злодею. Вы посягнули на его права и на его титул — он этого никогда не простит, и, если вы останетесь, — вы пропали. Бегите же, бегите немедля. Если у вас нет денег, — прошу вас, возьмите мой кошелек, подкупите слуг, чтобы вас пропустили, и бегите. Спасайтесь, пока не поздно.

Майльс оттолкнул протянутый кошелек, встал и сказал:

— Прошу вас об одной милости. Взгляните мне в лицо так, чтоб я мог видеть ваши глаза. Вот так. Теперь отвечайте: знаете вы меня?

— Клянусь! — послышался тихий, но внятный ответ.

— Господи, это переходит границы всякой вероятности!

— Бегите, бегите скорей! Ради Бога, спасайтесь, пока есть еще время.

В эту минуту в комнату ворвались солдаты, и началась жестокая свалка. Сила, разумеется, одолела, и Гендона потащили вон. Короля тоже схватили; обоих связали и повели в тюрьму.

Источник