«Уставшие от бедности» Уехавшие в Южную Корею на заработки и их рассказы
Дилара ИСА, Руслан МЕДЕЛБЕК
Южная Корея превратилась в пункт назначения для нелегальных трудовых мигрантов из Казахстана. Они занимаются тяжелым физическим трудом на заводах, в шахтах, швейных мастерских, отправляя заработанное на родину. Азаттык записал их истории.
Соглашение о взаимном безвизовом режиме сроком на один месяц, которое открыло казахстанцам путь в эту страну, Нур-Султан и Сеул подписали в 2014 году. По данным МИД на 2018 год, в Южной Корее с целью нелегального заработка находилось около 12 тысяч казахстанцев.
Азаттык пообщался с некоторыми выходцами из Кентау. Жителей этого моногорода в Туркестанской области, как и обитателей многих других населенных пунктов страны, немало среди тех, кто в надежде на лучшую жизнь отправился на Корейский полуостров на заработки.
Cанат, 29 лет: «Есть пенсионеры, майоры и полковники в отставке»
Я приехал как турист в октябре 2017 года. Работаю в этой стране около четырех лет. Если выеду, вернуться будет сложно, поэтому в Казахстан я не езжу. До 2018 года сюда приезжало много людей с юга страны: Кентау, Шымкент, Туркестан, Тараз. Сейчас я встречаю и людей из Костаная, Кокшетау, Аркалыка, Актау, Актобе, Семея, Жезказгана. Но большинство казахстанцев здесь из Алматы и с юга Казахстана.
Есть среди них молодежь с дипломами, пенсионеры старше 65 лет, женщины старше 50 лет, есть майоры и полковники в отставке. Печально видеть людей, которые вроде должны в этом возрасте радоваться внукам, но вынуждены зарабатывать на жизнь. С одной стороны, мы радуемся, когда слышим, что хоть одна казахская семья решила свои финансовые проблемы. Многие давно не были на родине. Мать находившегося здесь мужчины скончалась, но он не смог поехать на похороны. Если выедет, не сможет вернуться.
В Корее доходы намного выше. Здесь за год можно заработать столько, сколько в Казахстане – за два-три года. Желающие найти работу каждый день ходят на «биржу труда» и ждут предложений о поденной работе.
Через «биржу» мужчины могут зарабатывать 85–100 долларов в день, женщины – 50–80 долларов. Если работать на фабрике или заводе, то можно заработать 1 800–2 600 долларов в месяц. Люди пересылают часть своих денег в Казахстан. У большинства – кредиты, которые они выплачивают. Лично я окончил университет в Казахстане, получил специальность инженера-электрика. После учебы работал на юге, получал 65–70 тысяч тенге. Потом работал электриком на ЭКСПО в столице, зарабатывал 140–170 тысяч тенге. Приехал в Корею, потому что заработанного не хватало на жизнь.
Я хочу вернуться в Казахстан и создать семью. Но сейчас точно не могу сказать, когда вернусь. За четыре года в Корее я не подвергался проверке. В этой стране царит дух демократии. Если вы ничего не нарушаете, проверять не будут. Кроме того, корейская молодежь не занимается тяжелым физическим трудом на заводах и фабриках. Многие получают образование и устраиваются на хорошую работу. Вот почему на фабриках и заводах требуются люди для физического труда. Такую работу часто выполняют иностранцы.
Самое сложное для нелегалов – медстрахование. Без визы нет медицинской страховки. А если заболеете, лечение стоит очень дорого. По нашим оценкам, в Корее погибло около 30 казахов. Чтобы отправить тело умершего в страну, нужно не менее семи тысяч долларов.
Кульшат, 56 лет: «Плакала, просила на казахском нанять меня»
Я до сих пор с содроганием вспоминаю дни, проведенные в Южной Корее. Я 30 лет работала бухгалтером в Кентау и потеряла место летом 2019 года. Две дочери учились на платном отделении, у нас был кредит. Зарплаты мужа не хватало. Когда я не смогла вновь трудоустроиться, решила поехать за границу на заработки. Мы заложили свой дом, получили полтора миллиона тенге в кредит. Узнали, что лететь через Ташкент дешевле, поэтому до Сеула добирались через Узбекистан. Я пересекла границу как турист. Там тоже есть свои требования. Они проверили наличие денег и обратный билет. После проверки я оставила себе деньги на первое время, на еду и оплату квартиры, а остальное отправила домой через банк.
Мы покинули Сеул и отправились в небольшую провинцию. Квартиры там дорогие. Сразу работу не нашли. Прошел месяц. Мы пошли на «биржу». Мне больше 50. Работу ищут многие. Корейцы смотрят на возраст и руки человека. Молодые и сильные быстро находят работу. Мои руки мягкие, потому что я не занималась тяжелым физическим трудом. Подержат меня за руку и качают головой, будто говоря «нет». За полмесяца я дважды находила работу на «бирже». Один раз заливали цементные полы три дня, посуду мыла неделю.
Потом собственник квартиры потребовал арендную плату. Платить было нечем, и нас выгнали. Нас было четыре женщины, и мы вчетвером пошли в ближайшую церковь. Ютились в углу подвала церкви. Он был большой и холодный. Была кухня и ванная комната. Все бесплатно. Там жили трудовые мигранты из разных стран. Среди них были выходцы из Казахстана. Все встают рано утром и возвращаются вечером. Один идет работать в теплицу, другой развозит товары, третий – на стройку. Одним словом, все выполняли тяжелую работу. Группами не выходили. Если попадешься на глаза полиции, ждет депортация.
Я жила при церкви, но не могла там питаться. Два дня ходила голодная. На третий день у меня стала подниматься температура. Мы даже не могли вызвать скорую, потому что были нелегалами. Говорили, что скорая помощь к таким не приезжает. Вылечилась благодаря тем немногим лекарствам, которые взяла с собой на всякий случай. Другие женщины купили на свои деньги продукты.
После того, как пришла в себя, снова пошла на «биржу». Когда услышала, что кореянка ищет швею, вцепилась ей в руку. Плакала, просила на казахском нанять меня. Она посмотрела мне в лицо и поняла мою ситуацию. В ее доме была небольшая швейная мастерская. Нас было пять женщин, мы шили матрасы. Пять дней работали, два дня отдыхали.
Потом мы ушли из церкви и сняли комнату в старом, вросшем в землю домике. Хозяйкой была 80-летняя женщина. Она установила множество запретов: не включать свет, не тратить воду. Мы боялись выходить на улицу. Ходили только в магазин за хлебом. Хлеб стоит дорого. Буханка хлеба на наши деньги стоит четыре тысячи тенге. Мы покупали по два-три ломтика в день.
В швейном цехе нам платили по 20 тысяч тенге в день. За 10 дней я заработала на обратный билет в Казахстан и сразу вернулась. Больше в Корею я не поеду.
Жолдасбек: «Как вспомню, сердце разрывается»
В 2016 году двое сыновей отпросились в Южную Корею. На тот момент старшему было 25 лет, младшему – 23 года. Они не смогли найти работу в Кентау и работали в Алматы. Я отговаривал: «У вас есть работа». Мой младший, Бекзат, убеждал: «Отец, позволь нам создать себе условия, пока мы молодые. Все ездят, хорошо зарабатывают».
Они уламывали меня вдвоем, и я согласился. Продал свою старую машину, деньги отдал им. Подумал, что понадобятся. Они уехали вместе. У них были друзья в Сеуле. Те их встретили, устроили. Через два месяца пришло известие, что Бекзат погиб в автокатастрофе.
Алма, 24 года: «Мама хочет вернуться домой»
Я работаю в Южной Корее пять лет. Маму тоже вызвала. После окончания средней школы в 2015 году я не смогла поступить учиться. Да и возможности не было. Мой брат был наемным рабочим. Мама и невестка были безработными. Я убирала, готовила и ухаживала за детьми в одной семье. Так зарабатывала 30 тысяч тенге в месяц. Однажды хозяин дома сказал, что его младшая сестра, проживающая в Южной Корее, не может найти няню для детей. «Заработная плата – 200 тысяч тенге, если вдруг кто работу ищет», – сказал он. Пояснил, что проживание и питание будут бесплатными. Пришла домой, посоветовалась с мамой. На тот момент я стала уставать от бедности. Уговорила маму, невестка согласилась поработать вместо меня. Так решилась уехать.
Документы подготовила за два месяца. В аэропорту меня встретила сестра хозяина. В течение года ухаживала за детьми шести и 10 лет. Когда они решили вернуться на родину, начала искать другую работу. Не хотела возвращаться в Казахстан и переехала на съемную квартиру.
Сейчас живу в небольшом городке в Южной Корее (героиня не захотела уточнять название. – Ред.). В комнате 20 квадратных метров нас – шестеро. Каждый платит по 70 тысяч тенге в месяц. Здесь тяжело работать.
Одно время я работала на металлургическом заводе. Мы не знали языка и изъяснялись жестами. Здесь другие порядки. Нельзя опаздывать ни на минуту. После завтрака складывали в коробку готовые изделия. Стояли на одном месте по четыре часа. На обед давали час. После обеда работали еще четыре часа. Стоял неприятный запах, гул от постоянно работающих станков, от шума закладывало уши.
За последние пять лет я успела поработать в трех разных местах. Сейчас немного изъясняюсь по-корейски. В 2019 году вызвала свою маму. Она пересекла границу как турист. Сейчас мы вместе работаем в небольшом швейном цехе. Помимо расходов на еду и жилье, наш доход составляет 800–900 тысяч тенге в месяц. Мы накопили денег и построили большой дом рядом с нашим маленьким старым домом в Кентау. Накопили денег на покупку квартиры. За пять лет у брата родилось двое детей. Он тоже хотел приехать сюда. Мама не разрешила. Теперь и она хочет вернуться домой. Говорит, что скучает по родине. Южная Корея депортирует нас на пять лет за нелегальную работу. Сейчас раздумываем.
Куат, 50 лет: «Запретили въезд на пять лет»
В 2017 году у моей жены диагностировали рак. Старший сын учился на платном отделении в институте. Младшей дочери было пять лет. В Кентау нет постоянной работы. Зарабатывал частным извозом на своей старой машине, но дохода едва хватало на пропитание. Стало тяжело сводить концы с концами, и хотя у меня есть хроническое заболевание, я решил поехать на заработки в Южную Корею. Продал свою старую машину за миллион тенге посредникам, которые нашли мне место для ночлега и работу. Я поехал в город Пусан. Через неделю начал работать на медном руднике. Работа тяжелая. Следил за специальным оборудованием, при помощи которого вывозили наружу добытую руду. Собирал упавшие на землю фрагменты и закидывал их в устройство. Под землей не хватало воздуха. Стоял неприятный запах. Солнца нет, холодно. Зарплата относительно невысокая.
В провинции, где я работал, было много выходцев из Казахстана. Спрашивали друг у друга о работе. Мужчины в основном работали на заводах и на стройке. Женщины шли на швейное производство, домработницами, занимались сельским хозяйством. Здоровье ухудшалось, поэтому я ушел с месторождения. Там есть своя «биржа труда», и я стал искать поденную работу. Туда обращаются за работой иностранные трудовые мигранты.
Тем, кто знает язык, легче. Они могут договориться с работодателем. Без знания языка выглядишь немым. Стоим и ждем. Когда нет работы, пропадает целый день. Бывали и такие, кто не платил. В этом случае ты не можешь обратиться в полицию, потому что нелегал. Это большой убыток для человека, который уехал за границу на заработки, оставив семью. В результате я снова вернулся на тяжелую, но постоянную работу на месторождении. Пробыл там восемь месяцев. Зарплату каждый месяц отправлял семье. Каждый день говорил с детьми.
Моя жена, как оказалось, копила деньги, заработанные мной в Корее, не потратила ни копейки. Через восемь месяцев мы купили такую же старую машину, какая у меня была прежде, и купили участок земли на окраине Алматы на оставшиеся 3,3 миллиона тенге. Построили небольшой трехкомнатный дом. Сейчас двое моих детей, которые учатся, живут в этом доме. Я наелся хлеба и мяса, о которых мечтал, и выздоровел. Прошло четыре года, как я вернулся. За это время я так и не нашел постоянную работу в Кентау. Через год подойдет к концу срок действия запрета на въезд, и я хочу снова уехать в Корею.
Эмиграция из Кореи: молодые южнокорейцы покидают родину
В прошлом году 26-летняя Ким Хё Вон, выпускница престижного сеульского женского университета, которая в данный момент работает в финансовой компании на Ёыйдо, организовала эмиграционный «ге» с четырьмя из своих друзей.
«Ге» (계, 契) — корейский термин, используемый для названия специального клуба взаимовыручки, участники которого кладут в общий котел небольшую сумму денег для того, чтобы в итоге общими усилиями достигнуть какой-либо большой финансовой цели.
Цель клуба — финансовая подготовка для переезда в Финляндию. Ежемесячно члены клуба обязаны вкладывать по 500 тыс. вон (примерно 450 долларов). Таким образом, они уже собрали около 10 млн вон (примерно 9 тыс. долларов). Как ни странно, но все члены клуба являются выпускниками самых престижных сеульских университетов, более того, в настоящее время они работают в компаниях с хорошей зарплатой. Хё Вон говорит, что после того, как она поступит в аспирантуру в Финляндии, она останется там жить. Также Хё Вон надеется, что в Финляндии она сможет распоряжаться свободным временем после работы по своему усмотрению — в этом плане в Корее все по-другому.
«Эмиграционная лихорадка» распространяется как лесной пожар среди молодых людей, которые только начали делать карьеру. Они организуют «ге» для финансовой подготовки, а также делятся друг с другом важной информацией об эмиграции и о ресурсах для изучения иностранного языка.
Иногда некоторым из них необходимо осваивать новые навыки, чтобы стать хорошим эмигрантом в стране, которую они выбрали.
Университет или училище — что лучше?
Получив диплом одного из лучших университетов Сеула, И Сан Хо начал работать в отделе кадров в крупной компании. Сейчас 29-летний Сан Хо каждые выходные ходит в машиностроительный институт для того, чтобы получить сертификат автомеханика. Сертификат ему пригодится в Северной Европе, куда он собирается вскоре переехать, ведь квалифицированным мигрантам легче получить разрешение на постоянное жительство.
Представитель училища, в котором мечтающие уехать в Канаду корейцы учатся на сварщиков, говорит: «У нас все студенты в свое время отучились в Сеульском Национальном Университете и есть даже те, кто получил степень магистра по экономике в элитных английских вузах Оксфорд и Кембридж. Удивительно, что такие высокообразованные люди изучают сварочное дело, чтобы иметь возможность эмигрировать».
Причины для эмиграции из Кореи
Дания, Швеция и другие северные европейские страны, которые известны хорошой системой социального обеспечения, являются наиболее предпочтительными иммиграционными направлениями среди недавних выпускников корейских вузов. Согласно докладу Министерства иностранных дел и торговли, число корейцев, живущих в Дании, выросло с 239 в 2011 году и до 538 в 2013 году, т.е. на 83,6 процента.
Причины эмиграции из Кореи в развитые страны банальны — молодежь Кореи считает, что жизнь в Корее становится все труднее с каждым днем, особенно для молодого поколения, из-за растущей стоимости образования, сокращения пенсий и высокой стоимости жилья. Помимо этого, корейское общество сосредоточено на конкуренции — работа в офисе сверхурочно практически до ночи, шанс попасть под сокращение и сильный стресс влияют на желание эмигрировать. Благодаря мировой глобализации, стены, которые были построены между странами, рушатся. Молодые люди меньше беспокоятся о проблемах при переезде в новую страну и изучении нового языка, чем представители старшего поколения.
В прошлом году 29-летний И Чан Мин, выпускник Сеульского национального университета, уволился из компании, в которой он проработал в течение двух лет, чтобы уехать за границу. Он работал в отделе по стратегии и маркетингу и получал достойную зарплату. Стартовая зарплата в компании составляла около 40 млн вон в год (примерно 36 тыс. долларов). Тем не менее он и его жена решили переехать в новую страну после подсчета затрат на содержание и образование ребенка.
Эксперты говорят, что выбор молодых людей в пользу эмиграции в эпоху глобализации следует только поприветствовать, однако, молодым южнокорейцам перед тем, как покинуть родину, следует тщательно составить план действий. О Чжон Ын, менеджер по исследованиям и подготовке в Международной организации по миграции и миграционных исследований говорит: «Редко когда квалифицированным мигрантам удается жить за границей лучше. У развитых стран нет никаких причин нанимать на работу корейцев. Корейская молодежь должна хорошо взвесить все за и против перед эмиграцией».
Некоторые люди рассматривают «эмиграционную лихорадку» среди молодых южнокорейцев, как выражение их разочарования в реалиях корейской жизни. Чжон Дон Иль, профессор делового администрирования в университете Ёнсе подчеркнул: «Молодые люди хотят уехать, потому что чувствуют, что неспособны реализовать свой потенциал в Корее. Правительство должно установить некоторые контрмеры. Кроме того, компании должны дать возможность проявить себя молодым людям, которые открыты для всего нового и отлично владеют иностраным языком.
Кредитная карта «Тинькофф» с доставкой на дом!
Южная Корея станет новым направлением для таджикских трудовых мигрантов? ВИДЕО
Южная Корея станет новым направлением для таджикских трудовых мигрантов?
No media source currently available
В Душанбе завершился инвестиционный форум «Центральная Азия-Республика Корея». В ходе мероприятия обсуждались вопросы экономического восстановления в постковидный период, сотрудничества в сферах энергетики, цифровых технологий и здравоохранения.
В рамках форума глава МИД Республики Корея встретился с таджикскими официальными лицами, в том числе с президентом Таджикистана.
Как таджики попадают в Южную Корею?
Хотя товарооборот между Таджикистаном и Южной Кореей невелик, было приложено много усилий для того, чтобы Южная Корея стала новым направлением для трудовой миграции таджикистанцев.
Пока никакого официального соглашения в сфере миграции подписано не было, но таджики, проживающие в Южной Корее, говорят, что количество мигрантов из Таджикистана растет, но чаще это нелегальные рабочие.
Хорошая зарплата и условия, но…
Люди, приехавшие на заработки в Южную Корею из Таджикистана, отмечают хорошую заработную плату и хорошие условия труда, но говорят, что работать нелегально здесь так же рискованно, как в России и других странах. Однако на форуме в Душанбе не было сказано ни слова о сотрудничестве в сфере трудовой миграции.
По мнению аналитиков, если будет достигнута договоренность о трудовой миграции в Южную Корею, рынок труда этой страны для таджикских трудовых мигрантов не сможет конкурировать с российским. Потому что российский рынок труда широк и русский язык понятен для жителей Таджикистана. В настоящее время нет точной статистики о количестве таджикских трудовых мигрантов в Южной Корее, но, например, на рынках труда России и Казахстана востребованы сотни тысяч таджикских рабочих.
Таджикистан сотрудничает с Южной Кореей с 1992 года, с момента обретения независимости. В 2018 году товарооборот между двумя странами составил более 27,5 млн долларов.
Клуб «Валдай»
Падение рождаемости в лучшем случае удастся притормозить, но ни в коем случае не повернуть вспять. Это означает, что рано или поздно какие-то меры принимать всё-таки придётся – что бы об этом ни думали сами корейцы. А они думают, что это не очень хорошая идея, пишет Андрей Ланьков, профессор Университета Кунмин (Сеул).
То, что в последние десять-двадцать лет происходит с демографической ситуацией в Южной Корее, можно назвать одним словом: «катастрофа» – правда, как и полагается любой демографической катастрофе, разворачивается она достаточно неспешно.
В 1983 году рождаемость в Южной Корее опустилась ниже уровня простого воспроизводства (иначе говоря, общий коэффициент фертильности в том году составил 2,06) и с тех пор больше никогда не возвращалась на этот уровень. На протяжении первых полутора десятилетий XXI века общий коэффициент фертильности долго колебался около отметки 1,15, а в последние годы резко пошёл вниз. В 2018 году Южная Корея стала первой страной мира, в которой общий коэффициент фертильности был ниже единицы (0,98), а в 2019 году этот показатель снизился до совсем рекордно низкого по мировым меркам уровня – 0,92.
Понятно, что стремительное падение рождаемости не является уникальной чертой Южной Кореи: рождаемость падает везде, почти во всех развитых странах общий коэффициент фертильности уже давно находится ниже уровня простого воспроизводства населения и страны Восточной Азии во многих отношениях являются пионерами этого процесса. Однако даже среди стран Восточной Азии по темпам падения рождаемости Южной Корее нет равных.
Понятно, что следствием происходящего должно стать катастрофическое старение населения. Этому, как ни парадоксально, способствует и то обстоятельство, что рекордное снижение рождаемости в Южной Корее происходит на фоне столь же рекордного увеличения средней ожидаемой продолжительности жизни (в 2018 году она составила 82,7 года). В 2019 году только 14% населения страны составляли люди старше 65 лет, но к 2065 году их доля, как ожидается, достигнет 47% и будет самой высокой среди развитых стран.
Казалось бы, выход из ситуации очевиден: Южная Корея должна последовать примеру многих других развитых стран и начать привлекать в страну мигрантов. Мигранты на первых порах помогут снизить дефицит рабочей силы, а в более дальней перспективе, влившись в принимающее их общество, станут источником дополнительных рождений. По крайней мере, так выглядит дело в теории, но вот на практике дела обстоят совсем иначе: по меркам большинства развитых стран в Южной Корее долгосрочной иммиграции почти не существует.
Конечно, здесь имеется большое количество иностранцев, число которых на начало этого года достигло впечатляющей отметки в 2,52 миллиона человек (5% всего населения страны).
Значительную часть этих иностранцев – около полутора миллионов – составляют трудовые мигранты. Часть из них находится в Корее нелегально, заехав в страну по туристским визам, но большинство получили право работать в Корее совершенно легальным образом. Именно благодаря наличию многочисленных гастарбайтеров, в своём подавляющем большинстве – выходцев из Китая и стран Юго-Восточной Азии, Южная Корея пока не испытывает острого дефицита рабочих рук. Как говорят в Корее, гастарбайтеры приезжают сюда, чтобы заниматься «работой трёх D» (difficult, dirty, dangerous – трудной, грязной, опасной).
Однако присутствие многочисленных гастарбайтеров не должно скрыть от нашего внимания один важный факт – в Южной Корее практически нет постоянной иммиграции. Гастарбайтеры приезжают в Южную Корею на определённый срок, который во многих случаях может измеряться годами, но по истечении этого срока они покидают территорию страны. По крайней мере, именно такого поведения от них ожидают жители Южной Кореи, совершенно не готовые к тому, что иностранцы будут как-то интегрироваться в южнокорейское общество.
Они, по большому счёту, и не интегрируются. Процедура получения южнокорейского гражданства чрезвычайно затруднена: по сути, возможность получить его открыта лишь для высококвалифицированных специалистов (или же для супругов корейских граждан). Связано это с тем, что кандидат на получение гражданства должен отвечать целому ряду требований, которым соответствует лишь небольшая часть проживающих в Южной Корее иностранцев. В частности, кандидат на получение гражданства должен прожить в Корее не менее пяти лет и иметь легальный доход, который примерно на 30% превышает средний по стране.
Показательно, что Южная Корея фактически не принимает политических беженцев. С 1992 года и по настоящее время в Южной Корее право на политическое убежище получили 522 человека, хотя соответствующие заявления за эти годы подали более 12 тысяч кандидатов.
Казалось бы, из всего вышеописанного можно прийти к очень простому выводу: южнокорейцы являются «расистами и ксенофобами», поэтому боятся, что в стране появятся иностранные мигранты. Это замечание, однако, во многих отношениях неверно. Дело в том, что социологические опросы достаточно ясно показывают: южнокорейцы, в общем, совсем не против того, чтобы в стране на постоянной основе жили и даже принимали южнокорейское гражданство выходцы из иных стран. Проблема заключается в том, что южнокорейское общество готово принимать тех иностранцев, которые особо переезжать в Корею не рвутся, и в то же время весьма скептически, а то и враждебно, относится к представителям тех групп, которые, скорее всего, с удовольствием бы в Южную Корею переехали.
Чтобы убедиться в этом, можно, например, посмотреть результаты исследования, которое было проведено под эгидой южнокорейского Управления статистики в 2019 году. Опираясь на достаточно большой опыт аналогичных исследований во всём мире, социологи попытались измерить уровень «социального дистанцирования», которое отделяет корейцев от представителей тех или иных групп мигрантов. Результаты этого исследования могут вызвать некоторое удивление у тех, кому мало приходилось сталкиваться с южнокорейской ситуацией, но едва ли они удивят тех, кому в Южной Корее приходилось жить и работать.
Исследование Управления статистики однозначно показывает, что южнокорейцы в наименьшей степени чувствуют отчуждение по отношению к жителям Северной Америки (то есть, проще говоря, американцам). Жителей США за своих готовы принять примерно в два раза больше людей, чем, скажем, китайцев. На втором месте по степени их принятия южнокорейским обществом находятся жители Западной Европы, которые по этому субъективному показателю чуть-чуть отстали от американцев. Третье и четвёртое места, уже с довольно заметным отставанием от лидеров, заняли японцы и тайваньцы, то есть представители народов, которые и в расово-антропологическом, и в культурном отношении, казалось бы, наиболее близки к жителям Южной Кореи. Иначе говоря, житель современной Южной Кореи склонен считать японца или тайваньца несколько большим чужаком, чем француза или особенно американца.
С другой стороны, наибольший уровень субъективного отторжения, по данным этого же исследования, южнокорейцы испытывают по отношению к китайцам и жителям стран Юго-Восточной Азии – то есть как раз к тем группам, которые с наибольшей вероятностью могут стать поставщиками постоянных мигрантов. Несмотря на, казалось бы, и культурное, и расово-антропологическое сходство с Китаем, именно китайцы являются для корейцев объектом наибольшего недоверия и отчуждения. При этом важно, что уровень этого отчуждения (или, как говорят авторы исследования, «социального дистанцирования») по отношению к выходцам из Китая за период с 2008 года по 2018 год вырос, в то время как по отношению ко всем остальным иностранцам этот показатель снизился.
Всё это показывает, что южнокорейцы в принципе хотели бы, чтобы к ним на постоянное жительство переселялись высококвалифицированные выходцы из стран развитого мира – в первую очередь из США и Европы, на худой конец – из Японии и Тайваня. Именно этот подход отражён в существующем законодательстве по вопросам натурализации, которое, как мы уже говорили, делает натурализацию достаточно простой (или, по крайней мере, доступной) процедурой для людей с постоянными высокими доходами и высоким уровнем образования.
Однако понятно, что именно эти люди не слишком рвутся в Южную Корею. Останавливает их множество факторов – и проблемы со школьным образованием (образование на английском стоит астрономических денег, а корейское образование закрывает дорогу в иностранные вузы), и общий стиль жизни (далеко не все представители американского среднего класса готовы жить в пресловутых «человейниках» в 25–40 этажей), и серьёзные проблемы с коммуникацией (вопреки распространённому мнению подавляющее большинство корейцев по-английски практически не говорит).
С другой стороны, выходцы из стран ЮВА и Китая – если они только не являются девушками из этих стран, сочетавшимися браком с бедными южнокорейскими крестьянами, – не воспринимаются южнокорейским обществом как желательные мигранты. Это отражает определённое высокомерие, с которым в Южной Корее, как и во многих других конфуцианских обществах, относятся к бедным странам. Последних там склонны воспринимать как «коллективных неудачников», а в конфуцианстве в целом принято считать, что неудачника высшие силы наказывают за некое серьёзное внутреннее несовершенство – здесь существует немалая разница с христианским отношением к этим вопросам.
Некоторую роль играет также и подозрительное отношение к любым чужакам, которое сформировалось в Корее на протяжении тех примерно полутора тысяч лет, когда она была едва ли ни самым мононациональным обществом мира. Действительно, по меньшей мере со времён Объединённой Силла (конец первого тысячелетия нашей эры) и до конца XIX века на территории Кореи не было практически никаких национальных меньшинств, никаких инонациональных общин. В этом смысле Корея была ещё более мононациональной страной, чем Япония, на территории которой всё-таки имелась айнская община, причём до какого-то момента – достаточно значительная.
Готовы ли южнокорейское население и южнокорейская элита признать, что в нынешней ситуации стране необходимо начать принимать долговременных мигрантов? Готовы ли они смириться с китайцами или вьетнамцами, которые живут рядом с ними? Вопрос этот пока остаётся открытым. Однако ясно, что падение рождаемости в лучшем случае удастся притормозить, но ни в коем случае не повернуть вспять. Это означает, что рано или поздно какие-то меры принимать всё-таки придётся – что бы об этом ни думали сами корейцы.