Что почитать пять четвертинок апельсина
моему любимому дедуле (aka P’tit Père),
который все это видел собственными глазами
После смерти матери нам досталось наследство: мой брат Кассис получил ферму; моя сестра Рен-Клод – роскошный винный погреб; а я, младшая, – материнский альбом и двухлитровую банку с заключенным в нее черным трюфелем (из Перигё) размером с теннисный мяч, одиноко плававшим в подсолнечном масле; стоило приоткрыть крышку банки, и сразу чувствовался густой аромат влажной земли и лесного перегноя. На мой взгляд, несколько неравноценное распределение богатств, однако в те времена мать была подобна силам природы и раздавала свои дары исключительно в зависимости от собственных прихотей и душевных порывов; во всяком случае, предвидеть или понять, на чем основана странная логика того или иного ее поступка, было совершенно невозможно.
Впрочем, Кассис всегда утверждал, что именно я – ее любимица.
Ну, допустим, пока мать была жива, я этого что-то не замечала. У нее вечно не хватало времени и сил быть к нам хотя бы просто снисходительной, даже если б она и обладала склонностью проявлять к кому-то снисходительность. Но подобной склонности у нее не было и в помине, особенно если учесть, что после гибели мужа она одна тянула на себе все хозяйство, а мы со своими шумными играми, драками и ссорами ей скорее просто мешали; во всяком случае, утешением в тяжкой вдовьей доле мы ей точно не служили. Если мы заболевали, она, конечно, за нами ухаживала – заботливо, но как-то неохотно, словно подсчитывая, во что ей обойдется наше выздоровление. И даже нежность к нам она проявляла самым примитивным образом: могла, например, позволить вылизать кастрюльку из-под чего-нибудь вкусного или соскрести с противня пригоревшие остатки самодельной пастилы, а то вдруг с неловкой улыбкой возьмет да сунет тебе горсть земляники, собранной в носовой платочек в зарослях за огородом. Поскольку Кассис остался единственным мужчиной в семье, мать обращалась с ним еще суровее, чем со мной и Ренетт. Сестра была очень хорошенькой, на нее с ранних лет оборачивались на улице мужчины, и мать, будучи весьма тщеславной, втайне гордилась тем, что ее старшая дочь пользуется таким вниманием. Ну а меня, младшую, она, по всей видимости, считала просто лишним ртом, ведь я не была ни сыном, который впоследствии поведет хозяйство и, возможно, расширит ферму, ни такой красоткой, как Ренетт.
От меня всегда были одни неприятности; я вечно шла с ротой не в ногу, вечно спорила и дерзила, а после гибели отца и вовсе отбилась от рук, стала угрюмой. Я была тощая, с такими же темными, как у матери, волосами, такими же длинными некрасивыми руками и широченным ртом; я даже плоскостопием страдала, как она. Должно быть, я здорово на нее походила – стоило ей взглянуть на меня, она каждый раз сурово поджимала губы, а на ее лице появлялось выражение стоической покорности судьбе. Словно, оценив все мои достоинства и понимая, что именно мне, а не Кассису и не Рен-Клод суждено увековечить память о ней, она все-таки явно предпочла бы для этой памяти более пристойный сосуд.
Возможно, поэтому именно мне мать оставила свой альбом, не имевший никакой ценности, если не считать мыслей и озарений, которые меленькими буковками были рассыпаны на полях рядом с кулинарными рецептами – ее собственными и вырезанными из газет и журналов – и составами целебных травяных отваров. Это и дневником-то назвать нельзя, там нет почти никаких дат и никакого порядка в записях. Дополнительные страницы вставлены как попало, а те, что выпали, попросту вшиты мелкими стежками; некоторые странички из папиросной бумаги, тонкой, как луковая шелуха, другие же, наоборот, чуть ли не из картона, старательно вырезанного ножницами по размеру потрепанного кожаного переплета. Всякое заметное событие своей жизни мать отмечала либо очередным кулинарным рецептом собственного изобретения, либо новым вариантом тех блюд, которые издавна известны и любимы всеми. Кулинария была ее тоской по прошлому, ее торжеством, насущной потребностью, а также единственным выходом для творческой энергии. Первая страница в альбоме посвящена гибели моего отца и носит отпечаток какого-то жутковатого юмора: под его весьма нечетким снимком намертво приклеена лента Почетного легиона, а рядом аккуратно, мелким почерком записан рецепт блинчиков из гречневой муки. Ниже красным карандашом выведено: «Не забыть: выкопать иерусалимские артишоки. Ха! Ха! Ха!»
Кое-где мать более словоохотлива, но и там множество сокращений и таинственных упоминаний. Одни события для меня узнаваемы, другие слишком зашифрованы, третьи явно искажены под влиянием момента. Иногда у нее и вовсе все выдумано, по крайней мере, кажется ложью или чем-то уж слишком невероятным. Во многих местах попадаются кусочки текста, написанного мельчайшим почерком на языке, которого я не в состоянии понять: «Ini tnawini inoti plainexini. Ini canini inton inraebi inti ynani eromni»[1]. А порой это просто слово, нацарапанное будто случайно вверху страницы или где-нибудь на полях. Например, слово «качели», старательно выведенное синими чернилами, или оранжевым карандашом: «грушанка, бездельник, пустышка». А еще на одной странице я обнаружила что-то вроде стихотворения, хотя ни разу не видела, чтобы мать открыла хоть какую-нибудь книгу, кроме книги кулинарных рецептов.
Роман «Пять четвертинок апельсина» англичанки Джоан Харрис — насыщенное и тонкое десертное вино. Используя кулинарные метафоры, причудливые характеры и сверхъестественные происшествия, Харрис создает сложную и прекрасную историю. В романе переплелись беды, тайны и напряженные семейные отношения.
Пять четвертинок апельсина читать онлайн бесплатно
Пять четвертинок апельсина
Моему деду, Жоржу Пейану (или P’tit Рeге), свидетелю тех событий
От души благодарю всех участников баталий, в результате которых появилась эта книга. Кэвина и Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей и брата за поддержку и подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен за внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; моего преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси с его тяжелой артиллерией по «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а также Кристофера за союзничество.
Моя мать завещала ферму моему брату Кассису, богатства винного погреба — моей сестре Рен-Клод; мне же, младшей, — свой альбом и двухлитровую банку с одним-единственным черным, плавающим в оливковом масле, крупным, размером с теннисный мячик, перигёрским трюфелем, от которого, если вытащить пробку, до сих пор исходит влажный аромат лесной земли. Равноценным такое распределение не назовешь, но мать моя была не как все; кого и как одарить, решала на свой манер, и странную логику ее поступков понять было невозможно.
А Кассис всегда говорил, что ее любимица — я.
Не скажу, чтоб при жизни она как-то это показывала. У матери не хватало времени баловать нас, даже если такая склонность у нее была. Муж погиб на фронте, вести хозяйство приходилось одной. Мы не были утешением в ее вдовьей жизни, мы докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, она ходила за нами сдержанно, неласково, будто прикидывала, во что обойдется вылечивание. И вся материнская любовь сводилась у нее к тому, чтобы позволять нам вылизывать кастрюльки, соскребать с донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей в траве вдоль огорода, протянет увязанную в платок, хмуро, без улыбки. Кассис остался единственным в семье мужчиной. С ним она обходилась еще круче, чем с нами, девчонками. На Ренетт стали рано заглядываться, а мать моя была достаточно тщеславна, внимание людей к дочке ей льстило. Я же — мало того, что лишний рот и не мальчишка, чтоб тянуть ферму, вдобавок, прямо скажем, красавицей не уродилась.
Из детей я была в семье самая трудная, самая строптивая, а после гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, с длинными, как у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, слишком уж была похожа на нее, потому что нередко она поглядывала на меня, поджав губы, с выражением стоического примирения с судьбой. Будто чуяла, что именно мне, не Кассису, не Рен-Клод, нести память о ней. Но, видно, внешне я, по ее мнению, для этой цели не слишком подходила.
В иных местах мать гораздо словоохотливей, правда, попадается много сокращений и туманных намеков. Кое-что мне удалось разгадать. Иные события почему-то нелепо переиначены. Встречается чистая выдумка, и ложь, и полная несуразность. Часто упираюсь в какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, например — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда сверху или сбоку на странице написано всего одно слово — размашисто, без видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», на другой оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще на одной что-то вроде стишка, хотя не помню, чтоб мать заглядывала в какую-нибудь книжку, кроме кулинарной. Стих такой:
Онлайн чтение книги Пять четвертинок апельсина Five Quarters of the Orange
1
После смерти матери нам досталось наследство: мой брат Кассис получил ферму; моя сестра Рен-Клод – роскошный винный погреб; а я, младшая, – материнский альбом и двухлитровую банку с заключенным в нее черным трюфелем (из Перигё) размером с теннисный мяч, одиноко плававшим в подсолнечном масле; стоило приоткрыть крышку банки, и сразу чувствовался густой аромат влажной земли и лесного перегноя. На мой взгляд, несколько неравноценное распределение богатств, однако в те времена мать была подобна силам природы и раздавала свои дары исключительно в зависимости от собственных прихотей и душевных порывов; во всяком случае, предвидеть или понять, на чем основана странная логика того или иного ее поступка, было совершенно невозможно.
Впрочем, Кассис всегда утверждал, что именно я – ее любимица.
Ну, допустим, пока мать была жива, я этого что-то не замечала. У нее вечно не хватало времени и сил быть к нам хотя бы просто снисходительной, даже если б она и обладала склонностью проявлять к кому-то снисходительность. Но подобной склонности у нее не было и в помине, особенно если учесть, что после гибели мужа она одна тянула на себе все хозяйство, а мы со своими шумными играми, драками и ссорами ей скорее просто мешали; во всяком случае, утешением в тяжкой вдовьей доле мы ей точно не служили. Если мы заболевали, она, конечно, за нами ухаживала – заботливо, но как-то неохотно, словно подсчитывая, во что ей обойдется наше выздоровление. И даже нежность к нам она проявляла самым примитивным образом: могла, например, позволить вылизать кастрюльку из-под чего-нибудь вкусного или соскрести с противня пригоревшие остатки самодельной пастилы, а то вдруг с неловкой улыбкой возьмет да сунет тебе горсть земляники, собранной в носовой платочек в зарослях за огородом. Поскольку Кассис остался единственным мужчиной в семье, мать обращалась с ним еще суровее, чем со мной и Ренетт. Сестра была очень хорошенькой, на нее с ранних лет оборачивались на улице мужчины, и мать, будучи весьма тщеславной, втайне гордилась тем, что ее старшая дочь пользуется таким вниманием. Ну а меня, младшую, она, по всей видимости, считала просто лишним ртом, ведь я не была ни сыном, который впоследствии поведет хозяйство и, возможно, расширит ферму, ни такой красоткой, как Ренетт.
От меня всегда были одни неприятности; я вечно шла с ротой не в ногу, вечно спорила и дерзила, а после гибели отца и вовсе отбилась от рук, стала угрюмой. Я была тощая, с такими же темными, как у матери, волосами, такими же длинными некрасивыми руками и широченным ртом; я даже плоскостопием страдала, как она. Должно быть, я здорово на нее походила – стоило ей взглянуть на меня, она каждый раз сурово поджимала губы, а на ее лице появлялось выражение стоической покорности судьбе. Словно, оценив все мои достоинства и понимая, что именно мне, а не Кассису и не Рен-Клод суждено увековечить память о ней, она все-таки явно предпочла бы для этой памяти более пристойный сосуд.
Возможно, поэтому именно мне мать оставила свой альбом, не имевший никакой ценности, если не считать мыслей и озарений, которые меленькими буковками были рассыпаны на полях рядом с кулинарными рецептами – ее собственными и вырезанными из газет и журналов – и составами целебных травяных отваров. Это и дневником-то назвать нельзя, там нет почти никаких дат и никакого порядка в записях. Дополнительные страницы вставлены как попало, а те, что выпали, попросту вшиты мелкими стежками; некоторые странички из папиросной бумаги, тонкой, как луковая шелуха, другие же, наоборот, чуть ли не из картона, старательно вырезанного ножницами по размеру потрепанного кожаного переплета. Всякое заметное событие своей жизни мать отмечала либо очередным кулинарным рецептом собственного изобретения, либо новым вариантом тех блюд, которые издавна известны и любимы всеми. Кулинария была ее тоской по прошлому, ее торжеством, насущной потребностью, а также единственным выходом для творческой энергии. Первая страница в альбоме посвящена гибели моего отца и носит отпечаток какого-то жутковатого юмора: под его весьма нечетким снимком намертво приклеена лента Почетного легиона, а рядом аккуратно, мелким почерком записан рецепт блинчиков из гречневой муки. Ниже красным карандашом выведено: «Не забыть: выкопать иерусалимские артишоки. Ха! Ха! Ха!»
Во мне скопившаяся!
Она подобна соку яркого плода,
Созревшей сливы, персика или абрикоса.
Во мне ее так много,
Данное проявление ее натуры удивило и встревожило меня. Значит, моя мать, эта твердокаменная женщина, казалось бы совершенно чуждая всякой поэзии, в тайниках своей души порой рождала подобные мысли? Она с такой свирепостью всегда отгораживалась от нас – да и от всех прочих, – что мне неизменно казалась попросту неспособной на нежные чувства и страстные желания.
Мать всегда хотела завещать ферму Кассису. Но именно он первым из нас, невольно ее ослушавшись, покинул дом и уехал в Париж. Всякая связь с ним оборвалась; разве что раз в год на Рождество приходила поздравительная открытка с его подписью; и когда спустя тридцать шесть лет мать умерла, полуразвалившийся дом на берегу Луары уже ничем не мог заинтересовать Кассиса. Я выкупила у него ферму, истратив на это все свои сбережения, всю свою «вдовью долю», и, кстати, заплатила недешево, но это была честная сделка, брат с радостью ее заключил, понимая, что отцовскую ферму стоило бы сохранить.
Однако теперь все переменилось. Дело в том, что у Кассиса остался сын, который женат на Лоре Дессанж, той самой, что пишет книжки по кулинарии, и у них в Анже свой ресторан под названием «Деликатесы Дессанж». При жизни брата я всего несколько раз видела его сынка, и тот совершенно мне не понравился. Темноволосый, вульгарный и уже начинающий заплывать жирком, как и его отец; но физиономия все еще довольно смазливая, и ему об этом прекрасно известно. Он все суетился, все пытался мне угодить, называл меня тетушкой, сам принес мне стул, постарался усадить как можно удобнее, сам приготовил кофе, положил сахар, налил сливок, а потом стал расспрашивать о моем здоровье и всячески мне льстить, так что меня от этих сладких слов и ухаживаний чуть не стошнило. Кассису к тому времени уже перевалило за шестьдесят, сердце у него стало сдавать, и он сильно отекал; впоследствии коронарная недостаточность и свела его могилу. На сына своего он взирал с нескрываемой гордостью, в его глазах читалось: «Ты посмотри, какой чудесный у меня сынок! Какой у тебя прекрасный внимательный племянник!»
Кассис назвал его Янником в честь нашего отца, но мне это любви к племянничку не прибавило. Помнится, мать тоже терпеть не могла всех этих условностей, этого фальшивого, «семейного» сюсюканья. И мне отвратительны бесконечные объятия и слащавые улыбки. Совершенно не понимаю, почему родственная связь должна непременно вызывать в людях взаимную симпатию. Неужели мы должны любить друг друга только потому, что в нашей семье столько лет тщательно хранится одна тайна, связанная с пролитой кровью?
Нет-нет, не думайте, что я забыла об этом деле. Ни на минуту не забывала, хотя другие очень даже старались забыть, Кассис – драя писсуары в сортире одного бара в парижском пригороде, Ренетт – трудясь билетершей в порнокинотеатре на площади Пигаль и, точно бродячая собачонка, стараясь пристать то к одному хозяину, то к другому. Вот чем кончилась ее любовь к помаде и шелковым чулкам. Дома-то она была Королевой урожая, красавицей, другой такой во всей деревне не сыскать. А на Монмартре все женщины выглядят одинаково. Бедная Ренетт!
Я знаю, о чем вы думаете: вам не терпится, чтобы я поскорее продолжила рассказ о своем прошлом. А точнее, поведала ту самую историю, которая всех вас теперь волнует. Верно, это единственная ниточка в моем изрядно запятнанном старом флаге, которую видно достаточно ясно. Вам хочется послушать о Томасе Лейбнице. Хочется выяснить все до конца, разложить по полочкам все наши поступки. Только сделать это ох как непросто. Ведь в моей истории, как и в материнском альбоме, страницы не пронумерованы. Да и начала-то, собственно, нет, а конец выглядит отвратительно, точно неподшитый, обтрепавшийся подол юбки. Но я уже стара – похоже, все здесь слишком быстро стареет, наверно, воздух такой, – и у меня свой собственный взгляд на те события. Так что торопиться не буду, а вам придется во многом разобраться и многое понять. Почему моя мать поступила именно так? Почему мы так долго скрывали правду? И почему я решила именно сейчас поведать эту историю людям, совершенно мне незнакомым, которые к тому же уверены, что целую жизнь можно уместить в сжатом виде на двух полосах воскресного приложения, снабдив материал парочкой фотографий и цитатой из Достоевского? Дочитал, страницу перевернул – и дело с концом. Нет. На этот раз они у меня каждое слово запишут. Конечно, я не могу их заставить все напечатать, но, Богом клянусь, они выслушают меня. Это я заставлю их сделать.
Пять четвертинок апельсина
Скачать книгу
О книге «Пять четвертинок апельсина»
Британская писательница Джоанн Харрис в своих произведениях любит поднимать очень острые темы человеческой жизни, рассматривая их порой совершенно с непривычного ракурса. Одним из таких тонких, цепляющих за душу произведений является её роман «Пять четвертинок апельсина».
Повествование ведётся от лица главной героини – девушки Фрамбуазы. Её мать отличалась несколько нестандартным мышлением и взглядом на мир, она была женщиной с сильной волей. После смерти мать оставила завещание, в котором указала информацию о наследстве. Неизвестно, чем она руководствовалась, поскольку распределила его неравно между детьми. Сын стал хозяином фермы, где они жили всей семьёй. Старшая дочь получила погреб с вином в наследство. А Фрамбуазе достался лишь альбом матери с рецептами. Но подумав, что мать знала, что делает, дети согласились с решением.
Девушка видит, что она получила не совсем книгу с рецептами. Это был личный дневник её матери, где она записывала свои размышления и переживания. Поскольку она была вдовой с тремя детьми, возможно, ей не с кем было поделиться наболевшим. Благодаря написанному, Фрамбуаза сможет вернуться в детские воспоминания, увидеть всё глазами матери. Девушка поймёт, что многие детские поступки, которые они совершали с братом и сестрой, мать воспринимала не так, как им казалось. Она осознает, что было обидно для матери, почему возникало такое непонимание, когда они причиняли ей боль. Сможет ли дневник дать ответ на вопрос, почему мать разделила наследство именно так и понять её?
Параллельно также идёт описание жизни уже взрослых детей, как изменились их отношения, сложности проживания в одном доме. Смогут ли они понять друг друга и стать дружной семьёй?
В книге описываются разные события: переживания девушки, воспоминания её матери, период второй мировой войны, взаимоотношения в семье. Описанные события заставят иначе посмотреть на свои поступки и понять, как часто мы обижаем близких, сами того не замечая. Роман даст возможность научиться быть внимательней к людям, своим словам и действиям.
Произведение относится к жанру Проза. Оно было опубликовано в 2001 году издательством Эксмо. Книга входит в серию «Мона Лиза». На нашем сайте можно скачать книгу «Пять четвертинок апельсина» в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt или читать онлайн. Рейтинг книги составляет 4.22 из 5. Здесь так же можно перед прочтением обратиться к отзывам читателей, уже знакомых с книгой, и узнать их мнение. В интернет-магазине нашего партнера вы можете купить и прочитать книгу в бумажном варианте.
Мнение читателей
Я не витаю в розовых облаках, отнюдь, но после этой книги мне хотелось хорошенько вымыть руки
Очень жаль товарищи что вы настолько привыкли к хэпи эндам и тому подобному, хотите приторного счастья, читайте бульварные романы,а эта книга потрясающая
История про полудурков-детей, которые издеваются над больной матерью и сотрудничают с фашистами, не может найти среди меня положительного отклика, как бы автор не старалась их оправдать
Когда книга попала в руки, долго не могла оторваться от обложки, настолько красиво и необычно она оформлена
Возможно, в ней нет особенно закрученного сюжета и новых тайн в каждой главе, но в общем впечатление хорошее
Если вы любите читать хорошие книжки, то читайте эту.
Что это книга сугубо только про любовь, на самом же деле оказалось, что это жизненная книга и психологический рассказ
Люблю рецепты с пошаговыми иллюстрациями) Греет душу автограф автора
Да, язык приятный, читается очень легко, как всегда у Харрис, но, пожалуй, это первая из прочитанных мной ее книг, где ни один персонаж не вызывает ни малейшей симпатии
Они делили апельсин.
Из-за ряда причин, включая драматические повороты судьбы, я засела дома. В отсутствие работы мне нужно было лекарство, способное превратить грохот кастрюль в «кулинарную музыку». Принимаю проверенное средство, ведь только зазеваешься, быт пережуёт тебя и выплюнет.
Романы Джоанн Харрис – своего рода неотложная помощь.
«Ежевичное вино» было самым эффективным средством, способным наполнить каждый обычный день «будничным волшебством».
С тех пор как я впервые познакомилась с тем самым «вином» Джоанн Харрис, мой маленький участок обзавелся розмарином,
Я прочитала почти все романы этой эксцентричной англичанки с примесью французской крови (или ведьминской, кто ее знает).
Не все её опусы «бытолечебны». Более того, я радикально расхожусь с ней в религиозных взглядах. Мне смешно наблюдать противостояние её любимых героев «замшелому, ханжескому христианству». Я не жила во «французской глубинке». У нас же тут, на постсоветском пространстве «неформатным» выглядит как раз ортодокс.
У меня томик в твердом переплёте, 2009 год, серия «Мона Лиза», Издательский дом «Домино» и издательство «Эксмо».
я не знаю французского, но мне кажется, что название романа переведено дословно. Тот случай, когда не понадобилось искать равноценную идиому. Он «цепляет». Поневоле ищешь подтекст.
Роман «Пять четвертинок апельсина» на мой взгляд интересен тем, что в основу сюжета положены драматичные и не совсем ожидаемые события, по крайней мере «ретроспективная часть». Не открывая сути, скажу, что Харрис через воспоминания главной героини погружает нас во временной период второй мировой войны. Мир французской глубинки видим глазами простого обывателя, ребёнка.
Однако же жителей бывшего СССР может шокировать угол зрения на события. Именно это и произошло со мной.
Как бы уже далеко не отстояли события войны от нас, живы в моей памяти воспоминания моей бабушки, которая, очевидно, была ровесницей главной героини и в период оккупации была также подростком.
Много отличий в воспоминаниях французской девочки из захолустной деревни Ле-Лавёз, что стоит на Луаре и украинской девочки из маленького села в Миргородском районе. Но, кое-что роднит этих барышень, виртуальную и ушедшую в мир иной, мою любимую и реальную бабулю – это передача памяти о прошлом через бытописание.
Мы, особи женского пола, существа земные, зачастую держащиеся за почву корешками, да простят меня «эфирно-зефирные» романтические барышни, сама себя такой некоторое время воображала, но «розовые очки» не удалось мне поносить. Крестьянская кровь вопиет. Я хочу сказать, что подробности, передающие быт, атмосферу иного времени, традиции, всегда сообщают нам об эпохе больше, чем любые пафосные общие высказывания. Иногда взгляд на бабушкины вышивки говорил мне больше, чем её слова.
Так вот, колоритное бытописание – самая лучшая часть романа. Из-за этого и читаю книги Харрис.
Аутентичные блюда, особая атмосфера никогда не виденной мной чужой и оттого заманчивой глубинки – вот она, неотложная помощь от наваливающейся депрессии, запущенной движением домашнего ослика, бредущего по кругу.
Не чужды Джоанн Харрис детективные линии и психологические «клубки».
Тексты полюбившихся авторов я периодически перечитываю, сравниваю впечатление первого раза с последующими.
Точно ли будет вкусно, если воспроизвести рецепт:
Иногда внутрисемейные взаимоотношения героев мне не понятны, мотивация поступков для меня не очевидна. Но, возможно, мой личный опыт отличается от опыта других людей и описываемое возможно и даже бывает.
Не могу не поделиться своим мнением по поводу взаимоотношений между персонажами в романе. Сколько бы не наблюдала писательница, с трудом сдерживая своё восхищение «антиклерикальной» и даже «антихристианской» дерзостью своих любимых героинь, не могу не констатировать: ЛЮБОВЬ, важнейшая христианская добродетель, наполнила бы смыслом жизнь семьи Дартижан. Странная жестокость родных по отношению друг к другу удивляет.
Подведу небольшой итог свои «рассусоливаниям».
Рекомендую Пять четвертинок апельсина, Джоанн Харрис любителям атмосферы «глубинки» с яркими национальными особенностями, экзотичными для жителей постсоветского пространства, поклонникам описаний аутентичной гастрономической стороны жизни и любителям садоводам-огородникам, нуждающимся во вдохновении.
Желаю вам аромата прованских трав в овевающем лицо ветре странствий!