КИНО / ПРОИЗВЕДЕНИЯ
| Русское название | Хрусталёв, машину! |
| Жанр | драма |
| Режиссёр | Алексей Герман |
| Продюсеры | Александр Голутва Армен Медведев Ги Селлигман |
| Сценарист | Алексей Герман Светлана Кармалита |
| Актёры | Юрий Цурило Нина Русланова Александр Баширов Юри Ярвет-мл. |
| Оператор | Владимир Ильин |
| Композитор | Андрей Петров |
| Компания | «Ленфильм» |
| Время | 137 мин. (Россия) 150 мин. (Франция) |
| Год | 1998 |
| imdb_id | 0156701 |
| Страна | Россия Франция |
«Хрусталёв, машину!» — исторический фильм Алексея Германа о последних днях сталинского времени, снятый им в 1990-х гг. по сценарию, написанному вместе с женой Светланой Кармалитой.
Фильм, ставший для Германа во многом итоговым, примечателен также своим усложнённым модернистским киноязыком, который может оказаться непроницаемым даже для подготовленного зрителя: «глазу не охватить такое множество планов, привычно сосредоточившись лишь на переднем; ухо не улавливает многоголосый хор» (Пётр Вайль).
Сюжет
Аномально морозный февраль 1953 года. Действие начинается в день, когда Сталина разбил паралич. Фабула закольцована: в первой сцене показан арест истопника Феди Арамышева, который выйдет на свободу в конце фильма.
В первой части на фоне «дела врачей» сочными, босховско-брейгелевскими красками нарисована эксцентричная картина жизни в доме генерала медицинской службы Юрия Клёнского. Хотя генерал глушит коньяк чайными стаканами, он не может не чуять опасность, особенно после того, как встречает в госпитале собственного двойника. Так как двойники использовались госбезопасностью в показательных процессах, Клёнский понимает, что именно он назначен следующей мишенью по «делу врачей».
Когда в его доме появляется иностранец с известием о якобы живущем за рубежом родственнике, генерал, подозревая в нём провокатора, поспешно спускает его с лестницы. Однако местный стукач успевает доложить «куда надо» о контактах высокопоставленного доктора с иностранцами, и прямо в госпитале на него устраивают облаву. Предугадав это развитие событий, Клёнский уходит из дома и после ночи, проведённой у любовницы, пытается бежать из Москвы «в народ».
Вторая часть посвящена лагерному опыту генерала. Его семью выселяют в переполненную коммуналку, а самого Клёнского после задержания бросают на расправу специально подобранной банде зэков, которая подвергает его насильственному мужеложству.
Все за сегодня
Политика
Экономика
Наука
Война и ВПК
Общество
ИноБлоги
Подкасты
Мультимедиа
Общество
Guardian (Великобритания): «Хрусталев, машину!» — бредовая и визуально прекрасная жемчужина российского кино
Каждому, кто посмотрит этот уже не новый и совершенно неординарный фильм российского режиссера Алексея Германа, уготовано визуальное изумление — а также растерянность, недоумение, ужас и отвращение. Последний фильм Германа «Трудно быть Богом» вышел в 2015 году, через два года после его смерти.
Перед нами — фильм, который вышел раньше, в 1998 году. Его сюжет весьма условно навеян эссе-мемуарами Иосифа Бродского «Полторы комнаты» (In A Room and a Half), которое, кстати, было гораздо точнее экранизировано в фильме Андрея Хржановского, снятом в 2009 году.
Контекст
Почему так важно патриотическое кино в России
Público: зрителей фестиваля документального кино ждут сюрпризы
Лучшее кино всех времен
В центре этого гротескного, эксцентричного, калейдоскопического фильма — генерал Кленский. Это история (хотя это слово вводит в заблуждение, поскольку предполагает нечто убедительное) о том, как его сначала арестовали по «делу врачей», отправили в лагерь, зверски изнасиловали в специально присланном фургоне со странной надписью «Советское шампанское», а потом отпустили и под конвоем отправили оказывать помощь некоему высокопоставленному чиновнику, бывшему на грани жизни и смерти.
Это, конечно же, Сталин, находящийся в почти коматозном состоянии и настолько изможденный, что Кленский его фактически не узнает и спрашивает пораженного партийного чиновника: «Это ваш отец?». «Какой отец?», — удивленно бормочет тот в ответ. Совершенно ясно, что Кленского туда доставили, чтобы он оказался «крайним». Если он сможет вылечить славного вождя — хорошо, а если нет, то им понадобится кто-то, кого можно будет обвинить в его смерти.
До этого Кленский выглядел как этакий великан — большой, лысый, усатый человек-медведь, похожий на циркового силача. Благодаря своему воинскому званию и положению в партии он был самым важным человеком в их переполненной квартире, похожей на кроличью нору. Рассказчиком в фильме периодически является его охваченный благоговением, но одинокий сын-мальчишка. Кленский самоуверенно и важно расхаживает по своей квартире, забитой многочисленными жильцами, иногда тренируется на гимнастических кольцах, а затем стремительно проносится по госпиталю в сопровождении подчиненных, ухаживающих за пациентами, перенесших операцию на головном мозге.
Тайна с двойником так и не разгадана — обычно карательный эффект арестов заключается в очевидности исчезновения. Но это неприятно напоминает «двойников» Сталина, о которых ходили слухи, и о различных «наборах близнецов», которые появляются в поле зрения.
«Стихи всплывают в моей памяти, как парусники в тумане», — говорит кто-то. Именно так и из экрана выплывает практически каждый персонаж, каждая сцена, каждая строка. Очень часто камера Германа уплывает назад или уходит в сторону, и мы видим какое-нибудь новое гримасничающее лицо. Что здесь происходит?
Практически каждый кадр эффектен и кажется последним — удачным обескураживающим и вызывающим ужас ходом, композицией, которая была бы стать венцом менее значимого фильма. Но через мгновение появляются пронзительные и похожие на сон кадры. При каждом движении камеры возникает другая жуткая ситуация, другая шокирующая сцена. Бредовый кинофантазм.
Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.
Рецензия на фильм «Хрусталёв, машину!»
«Талант принимает отпечаток своего поколения,
а гений сам запечатлевает ту эпоху, в которой жил»
Самюэль Смайлс
Прошло уже 4 года с премьеры картины в Каннах, а вопрос «Что это было?» продолжает будоражить умы ценителей кино до сих пор. Фильм, который снимался нестерпимо долго (почти 8 лет), фильм, который ещё до премьеры был объявлен шедевром, фильм, замысел которого режиссёр вынашивал ни один год, на деле оказался лабиринтом Минотавра (в нашем случае, лабиринтом Германа), куда были помещены детские воспоминания, заснеженная Москва и ощущение вселенской пустоты после просмотра. Зрители, как афинские девушки и юноши, блуждали в бесконечных метафорах и аллюзиях картины, погибая под прессом германовского гиперреализма. За восемь лет, с перерывами и простоями из-за нехватки денег, Алексей Юрьевич, по всей видимости, забыл о том, что после выхода картины на экран её должны смотреть люди. Предыдущие фильмы режиссёра, будь то «Двадцать дней без войны» или «Мой друг Иван Лапшин», вызывали отклик в сердцах зрителей и неизменно получали лестные отзывы критики. Тогда, в 70-80-х, поговаривали даже о «феномене Германа». Ему удавалось вкладывать и доносить до зрителей всю боль и ненависть к существовавшим порядкам, в сюжеты к которым не было претензий с формальной точки зрения (исключение составляет «Проверка на дорогах»). Приём эзоповского повествования срабатывал безотказно. Но в начале 90-х, пошатывающиеся со времён перестройки цензурные порядки пали окончательно, благодаря чему на наши экраны хлынул поток нескончаемой чернухи с пьяными милиционерами, проститутками и, конечно же, бандитами. Немногим отечественным режиссёрам удалось избежать этой ловушки, и в этом смысле будущий фильм Германа расценивался как ответ заполонившему экран ширпотребу.
Исторические реалии сливается с вымыслом и догадками режиссёра, а точнее с его восприятием тех дней. Герман персонифицирует себя с сыном генерала, Алёшей. Как и в «Лапшине» окружающая действительность показана глазами подростка. При этом остаётся не ясным, как мальчик мог знать о событиях произошедших с отцом вне их огромной генеральской квартиры. На детское, незамутнённое восприятие накладывается взрослый анализ, о чём свидетельствует голос за кадром, принадлежащий мужчине. За весь фильм он даст лишь несколько комментариев. Но грусть и печаль в голосе не оставляют сомнений, что он принадлежит сыну генерала.
Герман не рассказывает, а показывает события, «забывая» при этом давать какие-либо комментарии, что не только усложняет просмотр, но и делает его почти невыносимым. Скопище вещей, людей, объектов, доминирующих на протяжении всего экранного времени, вызывает едва ли не отторжение. Режиссёр заполняет ими каждый квадратный сантиметр визуального пространства. Чёрно-белое изображение только усиливает этот неприятный эффект. Странные персонажи, населяющие квартиру генерала, курсируют по ней, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Здесь и шофёр Кленского с женой, и племянницы-еврейки, и маразматичная бабушка кричащая при попытке отнять у неё колбасу: «Я не могу преодолеть своих фантазий. «, и дедушка, бубнящий по выходу из туалета: «Очень хорошо сходил, очень удачно сходил…». Всё это произносится одновременно, не давая зрителю вслушаться в реплики главных героев. Эксцентричность действующих лиц просто поражает, такой приём Герман использует впервые. Совмещение не вяжущихся с окружающей обстановкой действий даёт совершенно уникальный эффект. Наиболее сильно это заметно в сцене посещения генералом своей клиники. По началу трудно понять кто здесь врач, а кто больной. На зрителя, как и на Кленского, обрушивается поток звуков, слов, движений, которые, в конечном счёте, превращаются в некую фантасмагорию, где здравый смысл уже не властен. Там же в клинике генерал ломает дверь в комнату, в которой находится его двойник, кричащий в припадке: «Я Кленский, а не он, я, я, я. «. Позже, двойник оказывается среди комиссаров спасших Кленского и отвёзших его на дачу к Сталину. Кто он, и зачем понадобился как генералу, так и МГБ, остаётся не ясным.
Конец цитаты. «Хрусталев, машину!», режиссер Алексей Герман
«Хрусталев, машину!»
Введение в контекст
 |
| «Хрусталев, машину!» |
Юрий Ханютин в статье о картине «Двадцать дней без войны» впервые заговорил о «загадке художника», пораженный атмосферой и подробностями ташкентского эвакуационного быта, реконструированными на экране. Режиссеру было года четыре в то время, о котором он снял фильм.
«Мой друг Иван Лапшин» смотрится теперь как большая репетиция проекта «Хрусталев, машину!».
Контекст
Как напутствовал своих читателей Ханс Кристиан Андерсен: «Терпение! В конце истории мы будем знать больше, чем в начале!»
Текст
В первых кадрах режиссер вроде бы обещает классическое линейное повествование. Голос Рассказчика настраивает на эпический лад: «Все началось последней февральской ночью 1953 года, когда истопник мехового магазина Федя Арамышев по кличке Гондон. » и т.д. Иными словами, Рассказчик подсказывает хронотоп фильма, как оно, заметьте, было и в «Лапшине»: «В пяти минутах ходьбы отсюда полвека тому назад».
Едва он появляется в своем институте, его вмиг окружает свита подчиненных, многие врачи с ним на «ты», он демократ, хорошо усвоивший диктаторские замашки. И вообще он еще парень, хоть и лысый.
Мать истерически любит отца и измучена ревностью и подозрительностью, обнюхивает его шарф и шинель: не пахнет ли чужими духами? В общем, это уже не любовь, а мучительство, но в нем есть тайная услада для таких психопаток, как Наталья.
Сын-подросток растет сам по себе. Стыдная тайна проснувшегося пола заставляет его прятаться в ванной и застирывать трусы. Он отвратителен себе, он плюет на свое отражение в зеркале, а это уже симптом невроза. Рядом Отец, монументальный и авторитарный, любимец женщин и фортуны, в ауре всеобщего искреннего поклонения и восхищения. По утрам пьет из чайного стакана коньяк, подкрашенный чаем. Потом уезжает на персональной машине. На сына внимания не обращает.
Авторитарный Отец подавляет сына, мешает ему стать мужчиной, усиливает его комплексы. Этот сюжет мы переживали в масштабе всей страны. «Отец народов» был одним на всех отцом, одним на всех мужем, все мужчины в стране были его сыновьями, все стремились походить на него и свято верили, что он суров, но справедлив.
Эпизод смерти Сталина, насколько я знаю, был снят в том самом помещении на ближней даче Сталина, где он умер. И снимался едва ли не первым. Меня поразило то, что поросший черными волосами живот тирана, дрожащий, как желе, под массирующей рукой Кленского, рифмуется с голым животом одного из насильников генерала. Ясно, что рифма случайная. Но оттого еще более верная.
Есть что-то, что выше объяснений. Выброшенный из могилы тиран («Покаяние»), избитый в кровь, плачущий командарм Котов («Утомленные солнцем»), зверски изнасилованный, «опущенный» уголовниками генерал Кленский. Отцы. Герои. Кумиры. Полубоги.
Хрусталев машину сюжет подробно
Юрий Цурило
Нина Русланова
Михаил Дементьев
Юри Ярвет
Генриетта Яновская
Александр Баширов
Дмитрий Пригов
Ольга Самошина
Александр Лыков
Виктор Степано
В последнюю зимнюю ночь 1953 года московский истопник Федя Арамышев по дороге на работу соблазняется блестящей фигуркой на радиаторе пустого, засыпанного снегом «Опеля», стоящего на обочине.
Откуда было знать бедному Феде, что из-за легкомысленного поступка он попадет в историю, связанную «делом врачей», оперативными планами МГБ и высокой политики. Эта история так и останется для него неизвестной, он так и не поймет из-за чего получил десять лет лагерей…
Это один из тех фильмов, которые четко делят зрителей на тех, кому фильм очень понравится, либо тех, кто скажет «полная чушь». Вторых будет явное большинство. Мало кто вообще досмотрит его до конца. Герман ничего не объясняет вообще, погружая зрителя в фантасмaгорический визуальный ряд. Вот, на мой вкус, отличная рецензия Михалыча на фильм
На мой взгляд, лучший русский фильм за последние 20 лет.
А Герман великий, да.
Очень может быть, но в данном случае присоединяюсь к тем, кто считает, что в России хорошее кино не снимают!
Очень может быть, но в данном случае присоединяюсь к тем, кто считает, что в России хорошее кино не снимают!
Очень может быть, но в данном случае присоединяюсь к тем, кто считает, что в России хорошее кино не снимают!
К качеству 99% выпускаемых картин в России он никаким боком отношения не имеет. Потому что об уровне кинА в отдельной стране можно судить по-разному: а) качеством экстрима (что у нас в целом хлам) б) отдельными гениями (тут еще мы живы благодаря таким фигурам)
Это так, небольшой оффтоп уже =)
Кстати, кто хочет начать знакомство в Германом именно с «Хрусталева», крайне не советую. Лучше начать с «Проверки» или «Лапшина». Там все-таки попроще. Нужно постепенно привыкание к художественному методу. =)
1953 год. Москва. Последняя ночь февраля. Снег. Страна охвачена волной антиеврейских настроений. «Мы не против евреев, мы против сионистов». Статьи в «Красной звезде». Дело врачей на своем репрессивном пике. Снег. Истопник Федя Арамышев еще не знает, что, выйдя с работы, следующие десять лет зима для него не прекратится. Вождь всех народов агонизирует и вот-вот упадет в кому, еще не зная, что, обгадившись перед последним вздохом, следующую вечность проведет в аду.
Московская квартира. Сожительство русских и евреев. Извечные склоки коммуналки. Грязь. Постель, провонявшая колбасой. Алкоголь кружками. «Увезите меня в богадельню!». Трехлитровые банки с закрутками. Собака на голове. Почти бергмановские близняшки, прячущиеся в платяном шкафу при каждом звонке в дверь. Кипяток из подстаканников. Улыбчивый русский генерал в подтяжках. «Чаю!». Гимнастические кольца. Наш герой повисает вниз головой, наконец-то приняв положение адекватное всему вывернутому наизнанку государству.
Алексей Герман рисует свое полотно без каких-либо объяснений. Широкими резкими движениями погружает зрителя в грязный сосуд, преисполненный историческими нечистотами. Подобно климовскому Флере за всем происходящим наблюдает мальчуган лет тринадцати. Плевок в зеркало дает отмашку истории.
Режиссер закручивает абсурдность своей истории до такой точки, что картину становится просто невозможно смотреть физически. Абсурд не ради абсурда. Абсурд как единственно возможный метод передачи посыла ленты. Бедные каннские зрители. Откуда ж им было знать о северном Феллини. Так сказал кто-то из критиков. Итальянец впечатал в историю своим «Амаркордом» фашистский режим дуче. Немного севернее, на Балканах, спустя тридцать с лишним лет памятник в целлулоиде одной стране Югославии поставил Эмир Кустурица. Монумент Германа не такой цветастый, его балаган страшен по своей сути, а красота картины в уродстве ее составляющих. Рыдающий Берия. Умоляющий о спасении Сталин. «Хрусталев, машину» — фраза кинутая Лаврентием после смерти Сталина. Не знал этого один из лучших историков мирового кино Мартин Скорсезе, сидевший во главе жюри. Старик был вынужден признать, что чуть ли не впервые на своем веку он не понял фильм. А он и не мог понять. Есть вещи, которые сложно уложить в голове. Герману только детство помогло преодолеть и переосмыслить это. Как известно только детская психика способна пережить столь сильные потрясения. Вроде самого бесчеловечного, растянувшегося на десятилетия, эксперимента над страной. Страной стран. Страной странностей.
Герой Баширова недоумевает, почему все время бьют. Он просто кричит: «Liberty!». Он даже не против того, что бьют. Но почему же, объясните? Не потому ли, что в стране странностей все время норовят ударить того, кто слабее. Не потому, что кто-то слабее, а потому, что в следующую секунду слабым можешь стать ты. И надо успеть за это время пнуть как можно больше и как можно изощреннее. И когда запинают тебя, будет уже не так обидно.
«Хрусталев…» не только агония сталинизма во всем своем уродстве. Картина, уже во времена независимости полностью сделана в стилистике советского кино. Это последний шедевр кинематографа несуществующей уже на политической карте страны. Фильм Алексея Германа, как полотно Рембрандта вдруг, по какой-то нелепой случайности, оказавшееся на совковом межрайонном смотре достижений социалистического реализма. Именно таким, выбивающимся из контекста деградации кино на просторах бывшей одной шестой, кажутся эти два с лишним часа мало кем понятого таланта. Два с лишним часа извечной борьбы Давида с Голиафом. Человека против системы. Великана против своры шавок. Части механизма против самого механизма. Где самые болезненны удары получаешь со стороны того, что еще вчера казалось своим, родным, обеспечивающим защиту.
Герман выплескивает на экран не свою злобу на полетевшую в тартарары эпоху, даже не злобу своих родных. Его картина это концентрат всего того, что довелось испытать целому поколению, поколениям. Поколениям, привыкшим, что люди бесследно исчезают в ночи. Поколениям, где лучше быть сумасшедшим, где не надо оглядываться, где трепанация черепа лучше всякой высокой должности и где предпочтительнее быть ожившей тенью. Больная страна с непредсказуемыми симптомами. Он, как истинный художник, самоотверженно пропускает через себя всю болезнь, воссоздавая ее в мельчайших и оттого наиболее страшных деталях. Есть подвиг Климова, сотворившего свой «Иди и смотри» в какой-то невероятной реалистичности и правдоподобности ощущений. Черно-белые кадры «Хрусталева…» пронзают не меньше горящего амбара с живыми людьми. Изнасилованная взводом нацистов девчонка-подросток у Климова перекликается с генералом Юрой, которого поимела собственная же страна. Эстафету постаревшего мальчугана Флеры подхватывает генеральский сын. В другое, сытое и беспечное, время ему бы крепко влетело за онанизм, курение трубки, сидя на унитазе и школьные отметки. В 1953-м всем на это плевать. Дети, подражая взрослым, устраивают свои, детские, от этого не мене жестокие репрессии друг против друга. А взрослым просто некогда. В фильме удивительный контраст вечно пустующих улиц, отданных на растерзание «людям в штатском» и битком набитых вещами, домашними животными и гражданами помещений.
Кончина Союза дала возможность Герману снять, пожалуй, свой самый личный фильм. Без оглядки на контролирующие инстанции и обволакивания своего творения в нейтральные формы. Восемь лет труда над фильмом сделали его в свое время самым ожидаемым кинособытием, премьера в Каннах отсекла от фильма неподготовленную аудиторию, а изощренным критикам подкинула ту еще задачку.
Фильм, буквально прижимая зрителя своим сверхреализмом, тем не менее, не претендует на историческую достоверность. Повествование исполнено в виде воспоминания или даже сновидения. Отсюда вечная дымка и фантастический снегопад все время. Каждый кадр выверен как отдельная профессиональная фотография, которые сменяют друг друга безо всякого сюжета. Обрывки фраз размыты, мотивация многочисленных персонажей непонятна и только отдельные слова, вдруг обретшие четкость во всей окружающей какофонии, звучат как приговоры эпохе. Не случайно мальчугана, чьими глазами мы все наблюдаем, зовут Алешей, а его отца Юрой. В его глазах отец — настоящий двухметровый великан, с некой благородной снисходительностью наблюдающий за всей этой мышиной возней под ним. В эдакого Гулливера в стране лилипутов отечественного кино уже давно превратился сам Герман. Впрочем, каждая Лилипутия стремится ослепить своего Гулливера и отправить в изгнание. Так что держитесь, Алексей Юрьевич, не вам ли знать как это трудно быть богом.