шмелев рождество читать полностью

Лето Господне
Рождество

Рождество

Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество. Ну, что же… Не поймешь чего – подскажет сердце.

Как будто, я такой, как ты. Снежок ты знаешь? Здесь он – редко, выпадет – и стаял. А у нас, повалит, – свету, бывало, не видать, дня на три! Все завалит. На улицах – сугробы, все бело. На крышах, на заборах, на фонарях – вот сколько снегу! С крыш свисает. Висит – и рухнет мягко, как мука. Ну, за ворот засыплет. Дворники сгребают в кучи, свозят. А не сгребай – увязнешь. Тихо у нас зимой, и глухо. Несутся санки, а не слышно. Только в мороз, визжат полозья. Зато весной, услышишь первые колеса… – вот радость.

Наше Рождество подходит издалека, тихо. Глубокие снега, морозы крепче. Увидишь, что мороженых свиней подвозят, – скоро и Рождество. Шесть недель постились, ели рыбу. Кто побогаче – белугу, осетрину, судачка, наважку; победней – селедку, сомовину, леща… У нас, в России, всякой рыбы много. Зато на Рождество – свинину, все. В мясных, бывало, до потолка навалят, словно бревна, – мороженые свиньи. Окорока обрублены, к засолу. Так и лежат, рядами, – разводы розовые видно, снежком запорошило.

– к Рождеству. Обоз? Ну, будто, поезд… только не вагоны, а сани, по снежку, широкие, из дальних мест. Гусем, друг за дружкой, тянут. Лошади степные, на продажу. А мужики здоровые, тамбовцы, с Волги, из-под Самары. Везут свинину, поросят, гусей, индюшек, – «пылкого морозу». Рябчик идет, сибирский, тетерев-глухарь… Знаешь – рябчик? Пестренький такой, рябой… – ну, рябчик! С голубя, пожалуй, будет. Называется – дичь, лесная птица. Питается рябиной, клюквой, можжевелкой. А на вкус, брат. Здесь редко видишь, а у нас – обозами тянули. Все распродадут, и сани, и лошадей, закупят красного товару, ситцу, – и домой, чугунной. Чугунка? А железная дорога. Выгодней в Москву обозом: свой овес-то, и лошади к продаже, своих заводов, с косяков степных.

Перед Рождеством, на Конной площади, в Москве, – там лошадями торговали, – стон стоит. А площадь эта… – как бы тебе сказать. – да попросторней будет, чем… знаешь, Эйфелева-то башня где? И вся – в санях. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – как дрова лежат на версту. Завалит снегом, а из-под снега рыла да зады. А то чаны, огромные, да… с комнату, пожалуй! А это солонина. И такой мороз, что и рассол-то замерзает… – розовый ледок на солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, кусок отскочит, хоть с полфунта, – наплевать! Нищий подберет. Эту свиную «крошку» охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – поросячий ряд, на версту. А там – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерьки, рябчик… Прямо из саней торговля. И без весов, поштучно больше. Широка Россия, – без весов, на глаз. Бывало, фабричные впрягутся в розвальни, – большие сани, – везут-смеются. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины… Богато жили.

Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, – лес елок. А какие елки! Этого добра в России сколько хочешь. Не так, как здесь, – тычинки. У нашей елки… как отогреется, расправит лапы, – чаща. На Театральной площади, бывало, – лес. Стоят, в снегу. А снег повалит, – потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в елках – будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в елках: «Эй, сладкий сбитень! калачики горячи. » В самоварах, на долгих дужках, – сбитень. Сбитень? А такой горячий, лучше чая. С медом, с имбирем, – душисто, сладко. Стакан – копейка. Калачик мерзлый, стаканчик, сбитню, толстенький такой, граненый, – пальцы жжет. На снежку, в лесу… приятно! Потягиваешь понемножку, а пар – клубами, как из паровоза. Калачик – льдышка. Ну, помакаешь, помягчеет. До ночи прогуляешь в елках. А мороз крепчает. Небо – в дыму – лиловое, в огне. На елках иней. Мерзлая ворона попадется, наступишь – хрустнет, как стекляшка. Морозная Россия, а… тепло.

В Сочельник, под Рождество, – бывало, до звезды не ели. Кутью варили, из пшеницы, с медом; взвар – из чернослива, груши, шепталы… Ставили под образа, на сено.

Почему. А будто – дар Христу. Ну… будто, Он на сене, в – звезды не видно? Видно! Первая звезда, а вон – другая… Стекла засинелись. Стреляет от мороза печка, скачут тени. А звезд все больше. А какие звезды. Форточку откроешь – резанет, ожжет морозом. А звезды. На черном небе так и кипит от света, дрожит, мерцает. А какие звезды. Усатые, живые, бьются, колют глаз. В воздухе-то мерзлость, через нее-то звезды больше, разными огнями блещут, – голубой хрусталь, и синий, и зеленый, – в стрелках. И звон услышишь. И будто это звезды – звон-то! Морозный, гулкий, – прямо, серебро. Такого не услышишь, нет. В Кремле ударят, – древний звон, степенный, с глухотцой. А то – тугое серебро, как бархат звонный. И все запело, тысяча церквей играет. Такого не услышишь, нет. Не Пасха, перезвону нет, а стелет звоном, кроет серебром, как пенье, без конца-начала… – гул и гул.

Ко всенощной. Валенки наденешь, тулупчик из барана, шапку, башлычок, – мороз и не щиплет. Выйдешь – певучий звон. И звезды. Калитку тронешь, – так и осыплет треском. Мороз! Снег синий, крепкий, попискивает тонко-тонко. По улице – сугробы, горы. В окошках розовые огоньки лампадок. А воздух… – синий, серебрится пылью, дымный, звездный. Сады дымятся. Березы – белые виденья. Спят в них галки. Огнистые дымы столбами, высоко, до звезд. Звездный звон, певучий, – плывет, не молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога в вышних, – Рождество.

Идешь и думаешь: сейчас услышу ласковый напев-молитву, простой, особенный какой-то, детский, теплый… – и почему-то видится кроватка, звезды.

… был всегда. И будет.

На уголке лавчонка, без дверей. Торгует старичок в тулупе, жмется. За мерзлым стеклышком – знакомый Ангел с золотым цветочком, мерзнет. Осыпан блеском. Я его держал недавно, трогал пальцем. Бумажный Ангел. Ну, карточка… осыпан блеском, снежком как будто. Бедный, мерзнет. Никто его не покупает: дорогой. Прижался к стеклышку и мерзнет.

Идешь из церкви. Все – другое. Снег – святой. И звезды – святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь в небо. Где же она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Вон она: над Барминихиным двором, над садом! Каждый год – над этим садом, низко. Она голубоватая. Святая. Бывало, думал: «Если к ней идти – придешь туда. Вот, прийти бы… и поклониться вместе с пастухами Рождеству! Он – в яслях, в маленькой кормушке, как в конюшне… Только не дойдешь, мороз, замерзнешь!» Смотришь, смотришь – и думаешь: «Волсви же со звездою путеше-эствуют. »

Волсви. Значит – мудрецы, волхвы. А, маленький, я думал – волки. Тебе смешно? Да, добрые такие волки, – думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Маленький Христос родился, и даже волки добрые теперь. Даже и волки рады. Правда, хорошо ведь? Хвосты у них опущены. Идут, поглядывают на звезду. А та ведет их. Вот и привела. Ты видишь, Ивушка? А ты зажмурься… Видишь – кормушка с сеном, светлый-светлый мальчик, ручкой манит. Да, и волков… всех манит. Как я хотел увидеть. Овцы там, коровы, голуби взлетают по стропилам… и пастухи, склонились… и цари, волхвы… И вот, подходят волки. Их у нас в России много. Смотрят, а войти боятся. Почему боятся? А стыдно им… злые такие были. Ты спрашиваешь – впустят? Ну, конечно, впустят. Скажут: ну, и вы входите, нынче Рождество! И звезды… все звезды там, у входа, толпятся, светят… Кто, волки? Ну, конечно, рады.

Бывало, гляжу и думаю: прощай, до будущего Рождества! Ресницы смерзлись, а от звезды все стрелки, стрелки…

… Крикнешь в конуру – «Бушуйка!». Цепью загремит, проснется, фыркнет, посунет мордой, добрый, мягкий. Полижет руку, будто скажет: да, Рождество. И – на душе тепло, от счастья.

Мечтаешь: Святки, елка, в театр поедем… Народу сколько завтра будет! Плотник Семен кирпичиков мне принесет и чурбачков, чудесно они пахнут елкой. Придет и моя кормилка Настя, сунет апельсинчик и будет целовать и плакать, скажет – «выкормочек мой… растешь»… Подбитый Барин придет еще, такой смешной. Ему дадут стаканчик водки. Будет махать бумажкой, так смешно. С длинными усами, в красном картузе, а под глазами «фонари». И будет говорить стихи. Я помню:

В кухне на полу рогожи, пылает печь. Теплится лампадка. На лавке, в окоренке оттаивает поросенок, весь в морщинках, индюшка серебрится от морозца. И непременно загляну за печку, где плита: стоит. Только под Рождество бывает. Огромная, во всю плиту, – свинья! Ноги у ней подрублены, стоит на четырех култышках, рылом в кухню. Только сейчас втащили, – блестит морозцем, уши не обвисли. Мне радостно и жутко: в глазах намерзло, сквозь беловатые ресницы смотрит… Кучер говорил: «Велено их есть на Рождество, за наказание! Не давала спать Младенцу, все хрюкала. Потому и называется – свинья! Он ее хотел погладить, а она, свинья, щетинкой Ему ручку уколола!» Смотрю я долго. В черном рыле – оскаленные зубки, «пятак», как плошка. А вдруг соскочит и загрызет. Как-то она загромыхала ночью, напугала.

И в доме – Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы не горят, а все лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. В холодном зале таинственно темнеет елка, еще пустая, – другая, чем на рынке. За ней чуть брезжит алый огонек лампадки, – звездочки, в лесу как будто… А завтра.

А вот и – завтра. Такой мороз, что все дымится. На стеклах наросло буграми. Солнце над Барминихиным двором – в дыму, висит пунцовым шаром. Будто и оно дымится. От него столбы в зеленом небе. Водовоз подъехал в скрипе. Бочка вся в хрустале и треске. И она дымится, и лошадь, вся седая. Вот мороз.

Топотом шумят в передней. Мальчишки, славить… Все мои друзья: сапожниковы, скорнячата. Впереди Зола, тощий, кривой сапожник, очень злой, выщипывает за вихры мальчишек. Но сегодня добрый. Всегда он водит «славить». Мишка Драп несет Звезду на палке – картонный домик: светятся окошки из бумажек, пунцовые и золотые, – свечка там. Мальчишки шмыгают носами, пахнут снегом.

– «Волхи же со Звездою питушествуют!» весело говорит Зола.

Он взмахивает черным пальцем и начинают хором:

Совсем не похоже на Звезду, но все равно. Мишка Драп машет домиком, показывает, как Звезда кланяется Солнцу Правды. Васька, мой друг, сапожник, несет огромную розу из бумаги и все на нее смотрит. Мальчишка портного Плешкин в золотой короне, с картонным мечом серебряным.

– Это у нас будет царь Кастинкин, который царю Ироду голову отсекает! – говорит Зола. – Сейчас будет святое приставление! – Он схватывает Драпа за голову и устанавливает, как стул. – А кузнечонок у нас царь Ирод будет!

Зола схватывает вымазанного сажей кузнечонка и ставит на другую сторону. Под губой кузнечонка привешен красный язык из кожи, на голове зеленый колпак со звездами.

– Подымай меч выше! – кричит Зола. – А ты, Степка, зубы оскаль страшней! Это я от бабушки еще знаю, от старины!

Плешкин взмахивает мечом. Кузнечонок страшно ворочает глазами и скалит зубы. И все начинают хором:

Плешкин хватает черного Ирода за горло, ударяет мечом по шее, и Ирод падает, как мешок. Драп машет над ним домиком. Васька подает царю Кастинкину розу. Зола говорит скороговоркой:

– Издох царь Ирод поганой смертью, а мы Христа славим-носим, у хозяев ничего не просим, а чего накладут – не бросим!

«подлинней», но никогда почему-то не приходит.

Позванивает в парадном колокольчик, и будет звонить до ночи. Приходит много людей поздравить. Перед иконой поют священники, и огромный дьякон вскрикивает так страшно, что у меня вздрагивает в груди. И вздрагивает все на елке, до серебряной звездочки наверху.

Приходят-уходят люди с красными лицами, в белых воротничках, пьют у стола и крякают.

Гремят трубы в сенях. Сени деревянные, промерзшие. Такой там грохот, словно разбивают стекла. Это – «последние люди», музыканты, пришли поздравить.

– Береги шубы! – кричат в передней.

Впереди выступает длинный, с красным шарфом на шее. Он с громадной медной трубой, и так в нее дует, что делается страшно, как бы не выскочили и не разбились его глаза. За ним толстенький, маленький, с огромным прорванным барабаном. Он так колотит в него култышкой, словно хочет его разбить. Все затыкают уши, но музыканты все играют и играют.

Вот уже и проходит день. Вот уж и елка горит – и догорает. В черные окна блестит мороз. Я дремлю. Где-то гармоника играет, топотанье… – должно быть, в кухне.

В детской горит лампадка. Красные языки из печки прыгают на замерзших окнах. За ними – звезды. Светит большая звезда над Барминихивым садом, но это совсем другая. А та, Святая, ушла. До будущего года.

Источник

— С квас­ком… — гово­рит он, мор­щась и ско­сив глаз, тря­сется его бородка. — А при­ятно, ко времю-то, кропленое…

Вече­ром он нахо­дит меня у досок, на струж­ках. Я читаю «Свя­щен­ную Историю».

— А ты не бось, ты теперь все зна­ешь. Они тебя вспро­сют про Спас, или там, как-почему яблоко кро­пят, а ты им стро­гай и стро­гай… в учи­лищу и впу­стят. Вот погляди вот.

Он так покойно смот­рит в мои глаза, так по-вечер­нему светло и золо­ти­сто-розо­вато на дворе от стру­жек, рогож и теса, так радостно отчего-то мне, что я схва­ты­ваю охапку стру­жек, бро­саю ее кверху, — и сып­лется золо­ти­стый, куд­ря­вый дождь. И вдруг, начи­нает во мне пока­лы­вать — от непо­нят­ной ли радо­сти, или от ябло­ков, без счета съе­ден­ных в этот день, — начи­нает пока­лы­вать щекот­ной болью. По мне про­бе­гает дрожь, я при­ни­ма­юсь без­удержно сме­яться, пры­гать, и с этим сме­хом бьется во мне желан­ное, — что в учи­лище меня впу­стят, непре­менно впустят!

Рождество

Ты хочешь, милый маль­чик, чтобы я рас­ска­зал тебе про наше Рож­де­ство. Ну, что же… Не пой­мешь чего — под­ска­жет сердце.

Как будто, я такой, как ты. Сне­жок ты зна­ешь? Здесь он — редко, выпа­дет — и стаял. А у нас, пова­лит, — свету, бывало, не видать, дня на три! Все зава­лит. На ули­цах — сугробы, все бело. На кры­шах, на забо­рах, на фона­рях — вот сколько снегу! С крыш сви­сает. Висит — и рух­нет мягко, как мука. Ну, за ворот засып­лет. Двор­ники сгре­бают в кучи, сво­зят. А не сгре­бай — увяз­нешь. Тихо у нас зимой, и глухо. Несутся санки, а не слышно. Только в мороз, виз­жат поло­зья. Зато вес­ной, услы­шишь пер­вые колеса… — вот радость.

Наше Рож­де­ство под­хо­дит изда­лека, тихо. Глу­бо­кие снега, морозы крепче. Уви­дишь, что моро­же­ных сви­ней под­во­зят, — скоро и Рож­де­ство. Шесть недель пости­лись, ели рыбу. Кто побо­гаче — белугу, осет­рину, судачка, наважку; побед­ней — селедку, сомо­вину, леща… У нас, в Рос­сии, вся­кой рыбы много. Зато на Рож­де­ство — сви­нину, все. В мяс­ных, бывало, до потолка нава­лят, словно бревна, — моро­же­ные сви­ньи. Око­рока обруб­лены, к засолу. Так и лежат, рядами, — раз­воды розо­вые видно, снеж­ком запорошило.

А мороз такой, что воз­дух мерз­нет. Инеем стоит, туманно, дымно. И тянутся обозы — к Рож­де­ству. Обоз? Ну, будто, поезд… только не вагоны, а сани, по снежку, широ­кие, из даль­них мест. Гусем, друг за друж­кой, тянут. Лошади степ­ные, на про­дажу. А мужики здо­ро­вые, там­бовцы, с Волги, из-под Самары. Везут сви­нину, поро­сят, гусей, индю­шек, — «пыл­кого морозу». Ряб­чик идет, сибир­ский, тете­рев-глу­харь… Зна­ешь — ряб­чик? Пест­рень­кий такой, рябой… — ну, ряб­чик! С голубя, пожа­луй, будет. Назы­ва­ется — дичь, лес­ная птица. Пита­ется ряби­ной, клюк­вой, мож­же­вел­кой. А на вкус, брат. Здесь редко видишь, а у нас — обо­зами тянули. Все рас­про­да­дут, и сани, и лоша­дей, заку­пят крас­ного товару, ситцу, — и домой, чугун­ной. Чугунка? А желез­ная дорога. Выгод­ней в Москву обо­зом: свой овес-то, и лошади к про­даже, своих заво­дов, с кося­ков степных.

Перед Рож­де­ством, на Кон­ной пло­щади, в Москве, — там лоша­дями тор­го­вали, — стон стоит. А пло­щадь эта… — как бы тебе ска­зать. — да попро­стор­ней будет, чем… зна­ешь, Эйфе­лева-то башня где? И вся — в санях. Тысячи саней, рядами. Моро­же­ные сви­ньи — как дрова лежат на вер­сту. Зава­лит сне­гом, а из-под снега рыла да зады. А то чаны, огром­ные, да… с ком­нату, пожа­луй! А это соло­нина. И такой мороз, что и рас­сол-то замер­зает… — розо­вый ледок на соло­нине. Мяс­ник, бывало, рубит топо­ром сви­нину, кусок отско­чит, хоть с пол­фунта, — напле­вать! Нищий под­бе­рет. Эту сви­ную «крошку» охап­ками бро­сали нищим: на, раз­го­вейся! Перед сви­ни­ной — поро­ся­чий ряд, на вер­сту. А там — гуси­ный, кури­ный, утка, глу­хари-тетерьки, ряб­чик… Прямо из саней тор­говля. И без весов, поштучно больше. Широка Рос­сия, — без весов, на глаз. Бывало, фаб­рич­ные впря­гутся в роз­вальни, — боль­шие сани, — везут-сме­ются. Горой нава­лят: поро­сят, сви­нины, соло­нины, бара­нины… Богато жили.

Перед Рож­де­ством, дня за три, на рын­ках, на пло­ща­дях, — лес елок. А какие елки! Этого добра в Рос­сии сколько хочешь. Не так, как здесь, — тычинки. У нашей елки… как ото­гре­ется, рас­пра­вит лапы, — чаща. На Теат­раль­ной пло­щади, бывало, — лес. Стоят, в снегу. А снег пова­лит, — поте­рял дорогу! Мужики, в тулу­пах, как в лесу. Народ гуляет, выби­рает. Собаки в елках — будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым стол­бами. Сби­тен­щики ходят, аука­ются в елках: «Эй, слад­кий сби­тень! кала­чики горячи. » В само­ва­рах, на дол­гих дуж­ках, — сби­тень. Сби­тень? А такой горя­чий, лучше чая. С медом, с имби­рем, — души­сто, сладко. Ста­кан — копейка. Кала­чик мерз­лый, ста­кан­чик, сбитню, тол­стень­кий такой, гра­не­ный, — пальцы жжет. На снежку, в лесу… при­ятно! Потя­ги­ва­ешь поне­множку, а пар — клу­бами, как из паро­воза. Кала­чик — льдышка. Ну, пома­ка­ешь, помяг­чеет. До ночи про­гу­ля­ешь в елках. А мороз креп­чает. Небо — в дыму — лило­вое, в огне. На елках иней. Мерз­лая ворона попа­дется, насту­пишь — хруст­нет, как стек­ляшка. Мороз­ная Рос­сия, а… тепло.

В Сочель­ник, под Рож­де­ство, — бывало, до звезды не ели. Кутью варили, из пше­ницы, с медом; взвар — из чер­но­слива, груши, шеп­талы… Ста­вили под образа, на сено.

Почему. А будто — дар Хри­сту. Ну… будто, Он на сене, в яслях. Бывало, ждешь звезды, про­трешь все стекла. На стек­лах лед, с мороза. Вот, брат, кра­сота-то. Елочки на них, раз­воды, как кру­жев­ное. Ногот­ком про­трешь — звезды не видно? Видно! Пер­вая звезда, а вон — дру­гая… Стекла заси­не­лись. Стре­ляет от мороза печка, ска­чут тени. А звезд все больше. А какие звезды. Фор­точку откро­ешь — реза­нет, ожжет моро­зом. А звезды. На чер­ном небе так и кипит от света, дро­жит, мер­цает. А какие звезды. Уса­тые, живые, бьются, колют глаз. В воз­духе-то мерз­лость, через нее-то звезды больше, раз­ными огнями бле­щут, — голу­бой хру­сталь, и синий, и зеле­ный, — в стрел­ках. И звон услы­шишь. И будто это звезды — звон-то! Мороз­ный, гул­кий, — прямо, серебро. Такого не услы­шишь, нет. В Кремле уда­рят, — древ­ний звон, сте­пен­ный, с глу­хот­цой. А то — тугое серебро, как бар­хат звон­ный. И все запело, тысяча церк­вей играет. Такого не услы­шишь, нет. Не Пасха, пере­звону нет, а сте­лет зво­ном, кроет сереб­ром, как пенье, без конца-начала… — гул и гул.

Ко все­нощ­ной. Валенки наде­нешь, тулуп­чик из барана, шапку, баш­лы­чок, — мороз и не щип­лет. Вый­дешь — певу­чий звон. И звезды. Калитку тро­нешь, — так и осып­лет трес­ком. Мороз! Снег синий, креп­кий, попис­ки­вает тонко-тонко. По улице — сугробы, горы. В окош­ках розо­вые огоньки лам­па­док. А воз­дух… — синий, сереб­рится пылью, дым­ный, звезд­ный. Сады дымятся. Березы — белые виде­нья. Спят в них галки. Огни­стые дымы стол­бами, высоко, до звезд. Звезд­ный звон, певу­чий, — плы­вет, не молк­нет; сон­ный, звон-чудо, звон-виде­нье, сла­вит Бога в выш­них, — Рождество.

Источник

Иван Шмелев — Рождество: Рассказ

… Наше Рождество подходит издалека, тихо. Глубокие снега, морозы крепче. Увидишь, что мороженых свиней подвозят, — скоро и Рождество. Шесть недель постились, ели рыбу. Кто побогаче – белугу, осетрину, судачка, навяжку; победней – селедку, сомовину, леща… У нас в России, всякой рыбы много. Зато на Рождество – свинину, все. В мясных, бывало, до потолка навалят, словно бревна, — мороженые свиньи. Окорока обрублены, к засолу. Так и лежат, рядами, — разводы розовые видно, снежком запорошило.

А мороз такой, что воздух мерзнет. Инеем стоит туманно, дымно. И тянутся обозы – к Рождеству. Обоз? Ну будто поезд… только не вагоны, а сани, по снежку, широкие, из дальних мест. Гусем, друг за дружкой, тянут. Лошади степные, на продажу. А мужики здоровые, тамбовцы, с Волги, из-под Самары. Везут свинину, поросят, гусей, индюшек, — «пыльного морозу». Рябчик идет, сибирский, тетерев-глухарь… Все распродадут, и сани, и лошадей, закупят красного товару, ситцу, — и обратно домой.

Перед Рождеством, на Конной площади в Москве, — там лошадями торговали, — стон стоит. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – как дрова, лежат на версту. А это солонина. И такой мороз, что рассол замерзает… — розовый ледок на солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, кусок отскочит, хоть с полфунта, — наплевать! Нищий подберет. Эту свиную «крошку» охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – поросячий ряд, на версту. А там – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерки, рябчик… Прямо из саней торговля. И без весов, поштучно больше. Широка Россия — без весов, на глаз. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины… Богато жили.

Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, — лес елок. А какие елки! Этого добра в России сколько хочешь. На Театральной площади, бывало, – лес. И мужики в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в елках – будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в елках: «Эй, сла-дкий сбитень! Калачики горя-чи. » В самоварах, на долгих дужках, — сбитень. И такой горячий, лучше чая. С медом, с имбирем, — душисто, сладко. Стакан – копейка. Стаканчик толстенький такой, граненый, — пальцы жжет. На снежку, в лесу… приятно! До ночи прогуляешь в елках. А мороз крепчает. Небо – в дыму – лиловое, в огне. На елках иней. Мерзлая ворона попадается, наступишь – хрустнет, как стекляшка. Морозная Россия, а… тепло.

В Сочельник, под Рождество, бывало, до звезды не ели. Кутью варили, из пшеницы, с медом; взвар – из чернослива, груши, шепталы… Ставили под образа, на сено. Почему. А будто – Дар Христу. Ну… будто. Он на сене, в яслях. Бывало, ждешь звезды, протрешь все стекла. На стеклах лед, с мороза. Вот, брат, красота-то. Елочки на них, разводы, как кружевное. Стекла засинелись. Стреляет от мороза печка, скачут тени. А звезд все больше. На черном небе так и кипит от света, дрожит, мерцает. А какие звезды. Усатые, живые, бьются, колют глаз. В воздухе-то мерзлость, через нее-то звезды больше, разными огнями блещут, — голубой хрусталь, и синий, и зеленый, — в стрелках. И звон услышишь. Морозный, гулкий — прямо серебро. И все запело, тысяча церквей играет, стелет звоном, кроет серебром, как пенье, без конца-начала… — гул и гул. Звездный звон, певучий, — плывет, не молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога в вышних, — Рождество.

Идешь, и думаешь: сейчас услышу ласковый напев-молитву, простой, особенный какой-то, детский, теплый… — и почему-то видится кроватка, звезды.

Рождество Твое, Христе Боже наш,
Возсия мирови Свет Разума…

И почему-то кажется, что давний-давний тот напев священный был всегда. И будет.

На уголке лавчонка, без дверей. Торгует старичок в тулупе, жмется. За мерзлым стеклышком – знакомый Ангел с золотым цветочком, мерзнет. Никто его не покупает: дорогой.

Идешь из церкви. Все – другое. Снег – святой. И звезды – святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь в небо. Где же она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Вон она: над Барминихиным двором, над садом! Каждый год – над этим садом, низко. Она голубоватая, святая. Бывало, думал: «Если к ней идти – придешь т у д а. Вот прийти бы… и поклониться вместе с пастухами Рождеству! О н — в яслях, в маленькой кормушке, как в конюшне…Только не дойдешь, мороз, замерзнешь!» Смотришь, смотришь – и думаешь: «Волсви же со звездою путеше-эствуют. » Волсви. Значит, мудрецы, волхвы.

И в доме – Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы не горят. А все лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. Окна совсем замерзли. Отблескивают огоньки лампадок – тихий свет, святой. В холодном зале таинственно темнеет елка, еще пустая, — другая, чем на рынке. За ней чуть брезжит алый огонек лампадки, — звездочки. В лесу как будто… А завтра!

А вот и – завтра. Такой мороз. Что все дымится. На стеклах наросло буграми. Солнце над Барминихиным двором – в дыму, висит пунцовым шаром. Будто и оно дымится. От него столбы в зеленом небе. Водовоз подъехал в скрипе. Бочка вся в хрустале и треске. И она дымится, и лошадь, вся седая. Вот мо-роз.

Топотом шумят в передней. Мальчишки, славить…

Волхов приючайте,
Святое стечайте,
Пришло Рождество,
Начинаем торжество!
С нами Звезда идет,
Молитву поет…

Рождество твое, Христе Бо-же наш…

Им дают желтый бумажный рублик и по пирогу с ливером.

Позванивает в парадном колокольчик и будет звонить до ночи. Приходит много людей поздравить. Перед иконой поют священники, и огромный дьякон вскрикивает так страшно, что у меня вздрагивает в груди. И вздрагивает все на елке, до серебряной звездочки наверху.

Приходят-уходят люди с красными лицами, в белых воротничках, пьют у стола и крякают.

Гремят трубы в сенях. Сени деревянные, примерзшие. Такой там грохот, словно разбивают стекла. Это – «последние люди», музыканты, пришли поздравить.

— Береги шубы! – кричат в передней.

Впереди выступает длинный, с красным шарфом на шее. Он с громадной медной трубой и так в нее дует, что делается страшно, как бы не выскочили и не разбились его глаза. За ним толстенький, маленький, с огромным прорванным барабаном. Он так колотит в него култышкой, словно хочет его разбить. Все затыкают уши, но музыканты играют и играют.

Вот уже и проходит день. Вот уж и елка горит – и догорает. В черные окна блестит мороз. За ними – звезды. Светит большая звезда над Барминихиным садом, но это совсем другая. А та, Святая, ушла. До будущего года.

Ушло, прошло. И те же леса воздушные, в розовом инее по утру. И галочки. И снега, снега…

Источник