Автомобиль джузеппе жизнь взаймы
Автомобиль джузеппе жизнь взаймы
Страстный автолюбитель, Ремарк оставил след в автомобильном мире, увековечив в своих произведениях эпоху машин – кумиров 20-40-х прошлого века. Созданные им художественные образы автомобилей известных марок, такие, например, как «Карл» из «Трех товарищей» или «Джузеппе» из «Жизни взаймы», списаны с реально существовавших машин, на которых ездил и в которых хорошо разбирался Ремарк. Но по-настоящему он наслаждался общением только с одной машиной, которую любовно называл «серой пумой»
Первая страсть
Ремарк не только любил автомобили, но и знал в них толк. В 1921 году начинающий писатель, успевший поработать учителем, бухгалтером, торговым агентом и даже органистом, стал сотрудничать с журналом «Эхо «Континенталь», издаваемым крупнейшим немецким производителем шин фирмой Continental. Ремарк писал и редактировал рекламные тексты, в том числе в стихах, рисовал комиксы. Вдохновленный символом французской шинной фирмы Michelin – забавным резиновым человечком, – будущий романист придумал «мальчишек «Конти», ставших героями рекламного журнала.
Ремарк взялся за дело серьезно – консультировался с испытателями и гонщиками. И даже подружился с восходящей звездой легендарным автогонщиком Рудольфом Караччиолой, ставшим героем 30-х. Писатель не только полюбил автомобили и скорость – он научился ездить почти как гонщик.
Ремарк не воспринимал машину только как кусок железа. Мощный спортивный автомобиль стал для молодого романиста символом свободы и независимости от жадности, злобы и узости бюргерского мира, а также от одиночества.
Первой автомобильной страстью Ремарка был спортивный Mercedes. Как раз в 20-х годах ставшая уже тогда известной фирма начала производство моделей с мощными двигателями, оснащенными механическими нагнетателями – компрессорами. Именно такой автомобиль стал прообразом «Карла» в «Трех товарищах».
Ремарк в романах никогда не указывал марок машин главных героев, хотя они ездили на вполне реальных Buick, Citroen, Сadillac. Но у «первых лиц» произведений Ремарка, начиная с юношески сентиментальной и чуть манерной «Остановки на горизонте» (в другом переводе – «Станция на горизонте»), взаимоотношения с автомобилем были очень личными. Поэтому-то четырехколесные друзья вместо «холодных» заводских названий получали собственные имена.
Лишь искушенный автомобилист (такой же, как автор романа) мог «вычислить» «Карла», «загримированного» Ремарком с помощью облезлого кузова неопределенного цвета. Однако в узком лобовом стекле, тесном, с трудом вмещающем четверых, салоне, «поджарой, как у гончей, осанке», а главное – в характерном свисте, который при разгоне издавал двигатель, угадывался Mercedes. Только машина с мотором, оснащенным компрессором (таких двигателей в Европе в ту пору было еще немного), могла развить скорость 189,2 км/ч, о чем с гордостью рассказывал герой «Трех товарищей» Отто Кестер.
Спортивные модели Mercedes с такими асами за рулем, как Рудольф Караччиола, блистали на альпийских гонках и на открытой в 1926 году берлинской трассе АФУС (11 июля там проходили гонки Гран-при Германии). Кстати, именно эта трасса с нетипичными для европейских автодромов овальными виражами описана в «Трех товарищах».
Поскольку Ремарку приходилось сиживать за рулем мощного автомобиля Mercedes, он со знанием дела писал: «Рев мотора отдавался в руках, во всем теле. Я чувствовал всю мощь машины. Взрывы в цилиндрах сотрясали тупой оцепеневший мозг. Поршни молотками стучали в моей крови. Я прибавил газу. Машина пулей неслась по шоссе».
Первое страстное увлечение, как это часто бывает, прошло, и пришла настоящая любовь.
Большой автомобильный роман
В 1929 году владелец издательского концерна господин Ульштайн, открывший миру молодого писателя, напечатав «На западном фронте без перемен», подарил Ремарку машину марки Lancia Dilambda. Модель, только что появившаяся на рынке, покорила Ремарка. Эта восьмицилиндровая машина унаследовала лучшие качества знаменитой младшей сестры – четырехцилиндровой Lambda. Очередной шедевр Винченцо Лянча – в прошлом гонщика, знающего, каким должен быть настоящий скоростной автомобиль – был мощным, комфортабельным и легкоуправляемым. Кстати, в число поклонников прославленной итальянской марки входили Артуро Тосканини, Эрнест Хемингуэй, сын Горького Максим Пешков.
Ремарк называл свою машину «серой пумой», а «золотой пумой» для него была Марлен Дитрих, с которой писателя связывали очень близкие, но непростые отношения.
Знаменитый романист, движимый творческой фантазией, рождающей художественные образы, смело наделял свои автомобили женскими или мужскими чертами. В небольшом рассказе «Маленький автомобильный роман» она – «двухместный кабриолет, с мягкими без резких линий формами», а он – «двухместный спортивный автомобиль с удлиненными очертаниями и сказочно чудесной родословной». В описании последнего можно обнаружить сходство с любимой машиной Ремарка – Lancia. Шасси «гладкого, все пронизывающего покроя» напоминает о легкой пространственной раме – предшественнице несущего кузова – изюминке итальянской фирмы. Низкое ветровое стекло и красная кожа сидений – это тоже «списано» с собственной машины.
В 1931 году Ремарк купил еще одну Dilambda. На ней, когда ситуация на родине резко обострилась, писатель спешно уехал во Францию, а затем в Швейцарию, в свой дом в Порто Ронко. Там он мог чувствовать себя в безопасности, там его ждали любимые картины Эль Греко, Ван Гога, Сезанна, Модильяни.
В начале 30-х компрессорные автомобили Mercedes стали символом нацизма. Именно эти машины, подражая фюреру, выбрала верхушка Третьего рейха. После войны Ремарк рассказывал, что, заприметив на дороге «символ нацизма», он не успокаивался, пока не обгонял Mercedes где-нибудь на крутом горном повороте, в стиле Караччиолы.
Старый мир рушился. Писатель менял отели, страны, а затем «сменил» и континент. Он повидал много машин – элегантных «французов», тяжеловесных «американцев», знакомился с Америкой, курил дорогие сигары и старался не вспоминать о пылящейся в гараже в далекой Швейцарии машине Lancia.
Вдогонку за «серой пумой»
Ремарк вернулся в Европу 19 мая 1948 года. За девять лет, что он провел за океаном, мир стал другим. Старый Свет еще не отвык от натужного воя бомбардировщиков, по дорогам, вдоль которых ржавели груды искореженного металла, тянулись серые колонны беженцев, а ветер, казалось, еще не до конца разогнал дым печей Освенцима и Дахау.
Но европейцы во что бы то ни стало старались начать новую жизнь: снова засветились уличные фонари, по-довоенному яркими стали витрины магазинов, в уютных кафе с приветливыми официантами можно было выпить настоящего кофе.
В Европе снова стали проводиться автогонки, но в честь тех, кто поднимался на высшую ступень пьедестала, не звучало «Deutchland uber alles», как в довоенные годы. Все изменилось в автомобильном мире: ушел романтизм 20-х, пришло время иных машин и иных гонщиков. Последний раз Ремарк ездил на Lancia в 1949 году. Наверное, эта поездка была похожа на путешествие героя романа «Жизнь взаймы»: «Клерфэ поехал вниз по извилистому шоссе, но вскоре обнаружил, что со свечами неладно. Прислушиваясь, Клерфэ заставил мотор несколько раз взреветь. «Забросало маслом», – подумал он».
В «Трех товарищах» «Карл» хоть и выглядел неказистым, но скрывал под облезлым кузовом последние достижения автомобильной техники. В романе «Жизнь взаймы» престарелый «Джузеппе» уже не мог принимать участия в гонках. Его лучшие годы, впрочем, как и лучшие годы его хозяина-гонщика, – в прошлом. Несмотря на то, что «Караччиола даже со сломанным бедром, испытывая нечеловеческую боль, обогнал значительно более молодых гонщиков-рекордсменов; Нуволари и Ланг показали после войны класс, как будто они помолодели на десять лет», свет довоенных звезд неминуемо должен был погаснуть, что прекрасно понимали Клерфэ и Ремарк.
Образу автомобиля «Джузеппе», конечно же, присущи основные черты Lancia. Итальянское имя, мощный мотор, а еще: фамилии коллег Клерфэ по команде и экспансивный тренер с его вечным «Святая Мадонна!», соревнования, в которых участвовал герой романа, – все это напоминает послевоенный путь заводской команды Lancia.
На спортивных автомобилях серии D блистали автогонщики Фанхио, Таруффи и Аскари. Таруффи выиграл «Джиро ди Сицилия» и «Тарга Флорио», а Аскари, как и Клерфэ, – знаменитую гонку «Милле Милья». История команды Lancia закончилась трагедией, правда, не совсем так, как описано у Ремарка. В 1955 году в Монако автогонщики Кастелотти, Вилореси и Широн заняли второе, пятое и шестое места, а Аскари, не удержав машины, вылетел в море, но остался жив. Через четыре дня Аскари попросил друзей из компании Ferrari дать ему «прохватить» пару кругов на новом автомобиле и погиб.
В отличие от тренера Клерфэ, Джанни Лянча – сын основателя фирмы, решил навсегда уйти из мира гонок Гран-при. Все гоночные машины и запчасти к ним передали гоночной команде Ferrari. Для автогонок началась новая эра
В 1959 году, когда читатели познакомились с романом «Жизнь взаймы», Ремарк уже несколько лет не ездил на «серой пуме», стали забываться военные годы, а 20-е казались почти былинными временами. В памяти Ремарка те далекие годы и его Lancia остались навсегда: как молодость, как юношеские, а поэтому особенно радующие удачи, как первая любовь
Когда жизнь дается взаймы.
Перед тем, как описывать «Жизнь взаймы» (краткое содержание книги), познакомимся с главными героями.
Обреченные
Лилиан Дюнкерк знает, что у нее нет будущего, но не решается получить удовольствие от жизни, заживо похоронив себя в санатории. Лишь встреча с Клерфэ заставляет героиню решиться на рискованные, но полные эмоций и счастья поступки. Она покупает дорогие платья, она отдыхает в дорогих отелях, она любит. Любит, но ни о чем не жалеет. Пожалуй, это главный секрет счастья – люби, однако отпускай без сожалений. Лилиан не обращает внимания на постоянные приступы. Ведь эти несколько недель любви и радости – все, что у нее есть. Девушка не тратит время на лицемерие, лесть, хорошие манеры. А ведь, по сути, у каждого из нас не так уж много времени, которое мы бессовестно тратим на совершенно неважные вещи.
Итак, приступаем к описанию сюжета «Жизнь взаймы». Романа, краткое содержание которого не сможет пересказать все крылатые цитаты писателя, но даст общее представление не только о самой книге, но и об ее авторе.
Встреча на дороге
Автогонщик Клерфэ направляется в затерянный в Альпах санаторий для больных туберкулезом. Он хочет навестить своего друга и коллегу Хольмана. Санаторий оказывается приветливым местом, но сами больные считают «Монтану» последним пристанищем смертников. В санатории царит атмосфера неизбежности, приправленная судорожным весельем.
Жизнь и смерть
Предзнаменование
Вскоре Лилиан получает букет орхидей от Клерфэ. С ужасом она узнает тот же букет, который принесла на похороны подруги. Оказывается, что предприимчивый владелец цветочной лавки перепродает цветы вместо того, чтобы сжигать их вместе с покойниками. Девушка видит в этой ситуации предзнаменование. Она серьезно соглашается на шутливое предложение Клерфэ вместе поехать в Париж. Пусть ей осталось немного, но она будет жить, а не существовать.
Волков пытается уговорить ее остаться. Он любит девушку и не хочет расставаться с ней. Но Лилиан все уже решила.
«Каждый живет минутой. «
Приехав в Париж, она сразу отправляется к старшему брату своего отца, Гастону. Лилиан нужна вся оставленная ей родителями сумма. Восьмедесятилетний старик не знает о диагнозе девушки, поэтому его несколько обескураживает ее поведение. Лилиан принимается с удовольствием тратить деньги на развлечения.
Дядя корит племянницу за расточительноство и даже пытается выдать девушку за богатого кавалера. Но Лилиан отвергает его. Ее не интересуют деловые сделки, у нее нет времени на лицемерие, которое липкой паутиной окутало весь город.
Тени прошлого
Тем временем Клерфэ уезжает в Рим для заключения контракта на тысячемильные гонки с автогоночной компанией. В Италии он временно возобновляет отношения со своей бывшей любовницей, Лидией Морелли.
Интересный факт! Прототипом Лидии Морелли стала известная актриса Марлен Дитрих.
Но, вернувшись вместе с ней в Париж, он понимает, насколько за это короткое время изменилась Лилиан. Он стала настоящей светской львицей. Страсть к Лидии окончательно угасает, Клерфэ готов полностью изменить свою жизнь ради Лилиан.
Вскоре дамы встречаются в Париже и обмениваются колкостями. Клерфэ надеется вызвать у девушки ревность, но напрасно. У нее нет времени на боль и сожаление. Ночь в одном из парижских отелей герои проводят вместе.
Будущее, которого нет
На следующей день Лилиан и Клерфэ отправляются на Сицилию. Мужчина принимает участие в гонках «Тарга Флорио», но его машину выносит на обочину, и он вывыхивает руку. Заезд Клерфэ заканчивает с большим трудом. Лилиан приходит в ярость от того, что он так бездумно рискует жизнью.
Оставив Клерфэ в Палермо, она на самолете летит в Рим, а оттуда отправляется в блистательную Венецию. Прямо во время пьесы в театре у девушки начинается кровотечение. Неделю она живет в Венецию, восстанавливая силы, в то время как Клерфе ищет ее по всему Парижу. Он думает,что девушка бросила его.
Вскоре Лилиан возвращается в Париж. Клерфэ находит ее совершенно случайно. Он просит ее выйти за него замуж, обещает кардинально поменять свою жизнь. Девушка соглашается. Но для себя решает, что покинет любимого сразу после тысячемильных гонок. Ведь он строит планы на будущее, которого у нее не будет.
«Риск на грани гибели. «
Спустя неделю Клерфэ начинает участие в тысячемильных гонках через всю Италию. В первый же день он приходит шестым из пятисот участников.
Лилиан звонит Хольману, чтобы узнать о самочувствии Бориса. Бывший гонщик сообщает ей, что выздоравливает и его вскоре выписывают.
Последнее путешествие
Спустя шесть недель Лилиан в санатории умирает от кровотечения и последовавшего за ним удушья. Ее лицо кажется Борису как никогда красивым, словно она наконец обрела счастье.
Анализ романа Ремарка
Итак, закончив описывать краткое содержание «Жизни взаймы», приступим к анализу романа. Эта работа в свое время получила весьма негативные отзывы критиков и не была принята читателями так же тепло, как предыдущие книги Ремарка. Однако именно в ней он выплеснул все накопившееся в душе отчаяние.
Заключение
Автомобиль джузеппе жизнь взаймы
Остановив машину у заправочной станции, перед которой был расчищен снег, Клерфэ посигналил. Над телефонными столбами каркали вороны, а в маленькой мастерской позади заправочной станции кто-то стучал по жести. Но вот стук прекратился, и оттуда вышел паренек лет шестнадцати, в красном свитере и в очках со стальной оправой.
– Заправь бак, – сказал Клерфэ, вылезая из машины.
– Да. Где здесь можно поесть?
Большим пальцем парнишка показал через дорогу.
– Там, в гостинице. Сегодня у них на обед были свиные ножки с кислой капустой.
Столовая в гостинице не проветривалась, пахло старым пивом и долгой зимой. Клерфэ заказал мясо по-швейцарски, порцию вашеронского сыра и графин белого эгля; он попросил подать еду на террасу. Было не очень холодно. Небо казалось огромным и синим, как цветы горчанки.
– Не окатить ли вашу машину из шланга? – крикнул паренек с заправочной станции. – Видит Бог, старуха в этом нуждается.
– Нет, протри только ветровое стекло.
Машину не мыли уже много дней, и это было сразу заметно. После ливня крылья и капот, покрывшиеся на побережье в Сен-Рафаэле красной пылью, стали походить на разрисованную ткань. На дорогах Шампани кузов машины залепило известковыми брызгами от луж и грязью, которую разбрасывали задние колеса многочисленных грузовиков, когда их обгоняли.
«Что меня сюда привело? – подумал Клерфэ. – Кататься на лыжах, пожалуй, уже поздновато. Значит, сострадание? Сострадание – плохой спутник, но еще хуже, когда оно становится целью путешествия».
– Это километры? – спросил паренек в красном свитере, указывая на спидометр.
– Как это вас занесло в Альпы? Почему вы со своим рысаком не на автостраде?
Клерфэ посмотрел на него. Он увидел блестящие стекла очков, вздернутый нос, прыщи, оттопыренные уши – существо, только что сменившее меланхолию детства на все ошибки полувзрослого состояния.
– Не всегда поступаешь правильно, сын мой. Даже если сам сознаешь. Но именно в этом иногда заключается прелесть жизни. Понятно?
– Нет, – ответил паренек, сморщив нос.
– Геринг. – Юноша осклабился, переднего зуба не хватало. – Но по имени Губерт.
– Нет, – прервал его Губерт, – мы базельские Геринги. Если бы я был из тех, мне не пришлось бы качать бензин. Мы получали бы жирную пенсию.
Клерфэ испытующе посмотрел на него.
– Странный сегодня день, – сказал он, помедлив. – Вот уж не ожидал встретить такого, как ты. Желаю тебе успеха в жизни, сын мой. Ты меня поразил.
– А вы меня нет. Вы ведь гонщик, правда?
Губерт Геринг показал на почти стертый номер, который виднелся из-под грязи на радиаторе.
– А ты, оказывается, еще и мыслитель! – Клерфэ сел в машину. – Может, тебя лучше заблаговременно упрятать в тюрьму, чтобы избавить человечество от нового несчастья? Когда ты станешь премьер-министром, будет уже поздно.
– Вы забыли уплатить, – заявил Губерт. – С вас сорок две монетки.
– Монетки! – Клерфэ отдал ему деньги. – Это меня отчасти успокаивает, Губерт, – сказал он. – В стране, где деньгам дают ласкательные имена, никогда не будет фашизма.
Машина быстро взобралась на гору, и вдруг перед Клерфэ открылась долина, расплывчато-синяя в сумеречном свете, с разбросанными тут и там деревенскими домишками, со зданиями отелей, белыми крышами, покосившейся церковью, катками и первыми огоньками в окнах.
Клерфэ поехал вниз по извилистому шоссе, но вскоре обнаружил, что со свечами неладно. Прислушиваясь, Клерфэ заставил мотор несколько раз взреветь. «Забросало маслом», – подумал он и остановил машину, как только выехал на прямую. Открыв капот, он несколько раз нажал на ручной акселератор. Мотор опять взревел.
В ту же секунду он увидел пару запряженных в санки лошадей, которые рысью бежали ему навстречу; напуганные внезапным шумом, они понесли. Став на дыбы, лошади вывернули санки прямо к машине. Клерфэ подскочил к лошадям, ухватил их под уздцы и повис на них так, чтобы его не могли достать копыта. Сделав несколько рывков, лошади остановились. Они дрожали, над мордами поднимался пар от их дыхания; а глаза были дикие, безумные; казалось, что это морды каких-то допотопных животных. Клерфэ удерживал лошадей несколько секунд. Потом осторожно отпустил ремни. Животные не двигались с места, только фыркали и позванивали колокольчиками.
Высокий мужчина в черной меховой шапке, стоя в санках, успокаивал лошадей. На Клерфэ он не обращал внимания. Позади него сидела молодая женщина, крепко ухватившись за поручни. У нее было загорелое лицо и очень светлые, прозрачные глаза.
– Сожалею, что испугал вас, – сказал Клерфэ. – Но я полагал, что лошади во всем мире уже привыкли к машинам.
Мужчина ослабил вожжи и сел вполоборота к Клерфэ.
– Да, но не к машинам, которые производят такой шум, – возразил он холодно. – Тем не менее я мог бы их удержать. И все же благодарю вас за помощь. Надеюсь, вы не выпачкались.
Клерфэ посмотрел на свои брюки, потом перевел взгляд на мужчину. Он увидел холодное, надменное лицо, глаза, в которых тлела чуть заметная издевка, – казалось, незнакомец насмехался над тем, что Клерфэ пытался разыграть из себя героя. Уже давно никто не вызывал в Клерфэ такой антипатии с первого взгляда.
– Нет, я не выпачкался, – ответил он медленно. – Меня не так уж легко запачкать.
Клерфэ еще раз посмотрел на женщину. «Вот в чем причина, – подумал он. – Хочет сам остаться героем». Он усмехнулся и пошел к машине.
Санаторий «Монтана» был расположен над деревней. Клерфэ осторожно ехал в гору по спиралям дороги, пробираясь между лыжниками, спортивными санями и женщинами в ярких брюках. Он решил навестить своего бывшего напарника Хольмана, который заболел немногим больше года назад; после тысячемильных гонок в Италии у него началось кровохарканье, и врач установил туберкулез. Хольман сперва рассмеялся; если это действительно так, ему дадут горсть таблеток, сделают побольше уколов, и все снова будет в порядке. Однако антибиотики оказались далеко не такими всемогущими и безотказными, как можно было ожидать, особенно когда дело касалось людей, которые росли в годы войны и плохо питались. Наконец врач послал Хольмана в горы лечиться старомодным способом: покоем, свежим воздухом и солнцем. Хольман вначале бушевал, а потом покорился. Два месяца, которые он должен был здесь провести, растянулись почти что на год.
Как только машина остановилась, Хольман выбежал ей навстречу. Клерфэ смотрел на него, пораженный: он думал, что Хольман лежит в постели.
– Клерфэ! – закричал Хольман. – Нет, я не ошибся. Я сразу узнал мотор! «Он рычит, как старик „Джузеппе“», – подумал я. И вот вы оба здесь! – Он возбужденно тряс руку Клерфэ. – Ну и сюрприз! Да еще вместе со старым львом «Джузеппе»! Ведь это сам «Джузеппе», а не его младший брат?
– Это «Джузеппе». – Клерфэ вышел из машины. – И с теми же капризами, что и раньше, хотя теперь он уже на пенсии. Я купил его у фирмы, чтобы спасти от худшей судьбы. А он платит мне тем, что немедленно забрасывает маслом свечи, как только я замечтаюсь в пути. У него характерец дай Боже.
Хольман рассмеялся. Он никак не мог отойти от машины. На ней он раз десять, а то и больше, участвовал в гонках.
Клерфэ посмотрел на Хольмана.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он. – А я думал, что ты в постели. Тут скорее отель, чем санаторий.
Автомобиль джузеппе жизнь взаймы
Остановив машину у заправочной станции, перед которой был расчищен снег, Клерфэ посигналил. Над телефонными столбами каркали вороны, а в маленькой мастерской позади заправочной станции кто-то стучал по жести. Но вот стук прекратился, и оттуда вышел паренек лет шестнадцати, в красном свитере и в очках со стальной оправой.
– Заправь бак, – сказал Клерфэ, вылезая из машины.
– Да. Где здесь можно поесть?
Большим пальцем парнишка показал через дорогу.
– Там, в гостинице. Сегодня у них на обед были свиные ножки с кислой капустой.
Столовая в гостинице не проветривалась, пахло старым пивом и долгой зимой. Клерфэ заказал мясо по-швейцарски, порцию вашеронского сыра и графин белого эгля; он попросил подать еду на террасу. Было не очень холодно. Небо казалось огромным и синим, как цветы горчанки.
– Не окатить ли вашу машину из шланга? – крикнул паренек с заправочной станции. – Видит Бог, старуха в этом нуждается.
– Нет, протри только ветровое стекло.
Машину не мыли уже много дней, и это было сразу заметно. После ливня крылья и капот, покрывшиеся на побережье в Сен-Рафаэле красной пылью, стали походить на разрисованную ткань. На дорогах Шампани кузов машины залепило известковыми брызгами от луж и грязью, которую разбрасывали задние колеса многочисленных грузовиков, когда их обгоняли.
«Что меня сюда привело? – подумал Клерфэ. – Кататься на лыжах, пожалуй, уже поздновато. Значит, сострадание? Сострадание – плохой спутник, но еще хуже, когда оно становится целью путешествия».
– Это километры? – спросил паренек в красном свитере, указывая на спидометр.
– Как это вас занесло в Альпы? Почему вы со своим рысаком не на автостраде?
Клерфэ посмотрел на него. Он увидел блестящие стекла очков, вздернутый нос, прыщи, оттопыренные уши – существо, только что сменившее меланхолию детства на все ошибки полувзрослого состояния.
– Не всегда поступаешь правильно, сын мой. Даже если сам сознаешь. Но именно в этом иногда заключается прелесть жизни. Понятно?
– Нет, – ответил паренек, сморщив нос.
– Геринг. – Юноша осклабился, переднего зуба не хватало. – Но по имени Губерт.
– Нет, – прервал его Губерт, – мы базельские Геринги. Если бы я был из тех, мне не пришлось бы качать бензин. Мы получали бы жирную пенсию.
Клерфэ испытующе посмотрел на него.
– Странный сегодня день, – сказал он, помедлив. – Вот уж не ожидал встретить такого, как ты. Желаю тебе успеха в жизни, сын мой. Ты меня поразил.
– А вы меня нет. Вы ведь гонщик, правда?
Губерт Геринг показал на почти стертый номер, который виднелся из-под грязи на радиаторе.
– А ты, оказывается, еще и мыслитель! – Клерфэ сел в машину. – Может, тебя лучше заблаговременно упрятать в тюрьму, чтобы избавить человечество от нового несчастья? Когда ты станешь премьер-министром, будет уже поздно.
– Вы забыли уплатить, – заявил Губерт. – С вас сорок две монетки.
– Монетки! – Клерфэ отдал ему деньги. – Это меня отчасти успокаивает, Губерт, – сказал он. – В стране, где деньгам дают ласкательные имена, никогда не будет фашизма.
Машина быстро взобралась на гору, и вдруг перед Клерфэ открылась долина, расплывчато-синяя в сумеречном свете, с разбросанными тут и там деревенскими домишками, со зданиями отелей, белыми крышами, покосившейся церковью, катками и первыми огоньками в окнах.
Клерфэ поехал вниз по извилистому шоссе, но вскоре обнаружил, что со свечами неладно. Прислушиваясь, Клерфэ заставил мотор несколько раз взреветь. «Забросало маслом», – подумал он и остановил машину, как только выехал на прямую. Открыв капот, он несколько раз нажал на ручной акселератор. Мотор опять взревел.
В ту же секунду он увидел пару запряженных в санки лошадей, которые рысью бежали ему навстречу; напуганные внезапным шумом, они понесли. Став на дыбы, лошади вывернули санки прямо к машине. Клерфэ подскочил к лошадям, ухватил их под уздцы и повис на них так, чтобы его не могли достать копыта. Сделав несколько рывков, лошади остановились. Они дрожали, над мордами поднимался пар от их дыхания; а глаза были дикие, безумные; казалось, что это морды каких-то допотопных животных. Клерфэ удерживал лошадей несколько секунд. Потом осторожно отпустил ремни. Животные не двигались с места, только фыркали и позванивали колокольчиками.
Высокий мужчина в черной меховой шапке, стоя в санках, успокаивал лошадей. На Клерфэ он не обращал внимания. Позади него сидела молодая женщина, крепко ухватившись за поручни. У нее было загорелое лицо и очень светлые, прозрачные глаза.
– Сожалею, что испугал вас, – сказал Клерфэ. – Но я полагал, что лошади во всем мире уже привыкли к машинам.
Мужчина ослабил вожжи и сел вполоборота к Клерфэ.
– Да, но не к машинам, которые производят такой шум, – возразил он холодно. – Тем не менее я мог бы их удержать. И все же благодарю вас за помощь. Надеюсь, вы не выпачкались.
Клерфэ посмотрел на свои брюки, потом перевел взгляд на мужчину. Он увидел холодное, надменное лицо, глаза, в которых тлела чуть заметная издевка, – казалось, незнакомец насмехался над тем, что Клерфэ пытался разыграть из себя героя. Уже давно никто не вызывал в Клерфэ такой антипатии с первого взгляда.
– Нет, я не выпачкался, – ответил он медленно. – Меня не так уж легко запачкать.
Клерфэ еще раз посмотрел на женщину. «Вот в чем причина, – подумал он. – Хочет сам остаться героем». Он усмехнулся и пошел к машине.
Санаторий «Монтана» был расположен над деревней. Клерфэ осторожно ехал в гору по спиралям дороги, пробираясь между лыжниками, спортивными санями и женщинами в ярких брюках. Он решил навестить своего бывшего напарника Хольмана, который заболел немногим больше года назад; после тысячемильных гонок в Италии у него началось кровохарканье, и врач установил туберкулез. Хольман сперва рассмеялся; если это действительно так, ему дадут горсть таблеток, сделают побольше уколов, и все снова будет в порядке. Однако антибиотики оказались далеко не такими всемогущими и безотказными, как можно было ожидать, особенно когда дело касалось людей, которые росли в годы войны и плохо питались. Наконец врач послал Хольмана в горы лечиться старомодным способом: покоем, свежим воздухом и солнцем. Хольман вначале бушевал, а потом покорился. Два месяца, которые он должен был здесь провести, растянулись почти что на год.
Как только машина остановилась, Хольман выбежал ей навстречу. Клерфэ смотрел на него, пораженный: он думал, что Хольман лежит в постели.
– Клерфэ! – закричал Хольман. – Нет, я не ошибся. Я сразу узнал мотор! «Он рычит, как старик „Джузеппе“», – подумал я. И вот вы оба здесь! – Он возбужденно тряс руку Клерфэ. – Ну и сюрприз! Да еще вместе со старым львом «Джузеппе»! Ведь это сам «Джузеппе», а не его младший брат?
– Это «Джузеппе». – Клерфэ вышел из машины. – И с теми же капризами, что и раньше, хотя теперь он уже на пенсии. Я купил его у фирмы, чтобы спасти от худшей судьбы. А он платит мне тем, что немедленно забрасывает маслом свечи, как только я замечтаюсь в пути. У него характерец дай Боже.
Хольман рассмеялся. Он никак не мог отойти от машины. На ней он раз десять, а то и больше, участвовал в гонках.
Клерфэ посмотрел на Хольмана.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он. – А я думал, что ты в постели. Тут скорее отель, чем санаторий.