Что мне небо пустое место
Песня о Соколе (Горький Максим, 1895)
«Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.
«Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень…
«А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…
«Весь в белой пене, седой и сильный, он резал горы и падал в море, сердито воя.
«Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…
«С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…
«Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…
«Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:
« — Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил. Я знаю счастье. Я храбро бился. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко. Эх ты, бедняга!
« — Ну что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!
«Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.
«И так подумал: „Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет…“
«Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами.
«Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.
«И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:
« — О, если б в небо хоть раз подняться. Врага прижал бы я… к ранам груди, и… захлебнулся б моей он кровью. О, счастье битвы.
«А Уж подумал: „Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет. “
«И предложил он свободной птице: „А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии“.
«И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.
«И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился.
«И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья…
«Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.
«А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве…
Велики русский романтический реалист! Писатель! Поэт!
ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ!
Над седой равниной моря ветер тучи собирает.
Между тучами и морем гордо реет буревестник,
черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь,
то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат
радость в смелом крике птицы.
В этом крике — жажда бури!
Силу гнева, пламя страсти в уверенность в победе
слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей,— стонут, мечутся над
морем и на дно его готовы спрятать
ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут,—
им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни:
гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет
тело жирное в утесах. Только гордый
Буревестник реет смело и свободно
над седым от пены морем!
Всё мрачней и ниже тучи
опускаются над морем,
и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Гром грохочет.
В пене гнева стонут волны, с ветром споря.
Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким
и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая
в пыль и брызги изумрудные громады.
Буревестник с криком реет, черной молнии подобный,
как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
Вот он носится, как демон,— гордый, черный демон
бури,— и смеется, и рыдает. Он над тучами смеется, он от
радости рыдает!
В гневе грома,— чуткий демон,— он давно усталость
слышит, он уверен, что пе скроют тучи солнца,— нет,
не скроют!
Ветер воет. Гром грохочет.
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря.
Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно
огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих
молний.
— Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний
над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
— Пусть сильнее грянет буря.
В лесу над рекой жила фея,
В реке она часто купалась;
Но раз, позабыв осторожность,
В рыбацкие сети попалась.
Ее рыбаки испугались.
Но был с ними юноша Марко;
Схватил он красавицу фею
И стал целовать ее жарко.
И дни ходит Марко и ночи
В лесу над рекою Дунаем,
Все ищет, все стонет: «Где фея?»
Но волны смеются: «Не знаем».
Но он закричал им: «Вы лжете!
Вы сами играете с нею!»
И бросился юноша глупый
В Дунай, чтоб найти свою фею.
Купается фея в Дунае,
Как раньше до Марко купалась;
А Марко уж нету. Но, все же,
О Марко хоть песня осталась.
А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют!
*****
****
***
**
*
Что мне небо пустое место
В лесу над рекой жила фея,
В реке она часто купалась;
Но раз, позабыв осторожность,
В рыбацкие сети попалась.
Ее рыбаки испугались.
Но был с ними юноша Марко;
Схватил он красавицу фею
И стал целовать ее жарко.
И дни ходит Марко и ночи
В лесу над рекою Дунаем,
Все ищет, все стонет: «Где фея?»
Но волны смеются: «Не знаем».
Но он закричал им: «Вы лжете!
Вы сами играете с нею!»
И бросился юноша глупый
В Дунай, чтоб найти свою фею.
Купается фея в Дунае,
Как раньше до Марко купалась;
А Марко уж нету. Но, все же,
О Марко хоть песня осталась.
А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют!
ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ
Над седой равниной моря ветер тучи собирает.
Между тучами и морем гордо реет буревестник,
черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь,
то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат
радость в смелом крике птицы.
В этом крике — жажда бури!
Силу гнева, пламя страсти в уверенность в победе
слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей,— стонут, мечутся над
морем и на дно его готовы спрятать
ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут,—
им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни:
гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет
тело жирное в утесах. Только гордый
Буревестник реет смело и свободно
над седым от пены морем!
Всё мрачней и ниже тучи
опускаются над морем,
и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Гром грохочет.
В пене гнева стонут волны, с ветром споря.
Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким
и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая
в пыль и брызги изумрудные громады.
Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает. Вот он носится, как демон,— гордый, черный демон ; бури,— и смеется, и рыдает. Он над тучами смеется, он от
радости рыдает!
В гневе грома,— чуткий демон,— он давно усталость
слышит, он уверен, что пе скроют тучи солнца,— нет,
не скроют!
Ветер воет. Гром грохочет.
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря.
Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно
огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих
молний.
— Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний
над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
— Пусть сильнее грянет буря.
1901
Максим Горький. Песня о Буревестнике. Легенда о Марко.
Ну что ж. Все не могут быть Рафаэлями, Лермонтовыми, или Ньютонами.
Кому-то надо и тротуары подметать, и туалеты чистить.
Давайте вспомним Маяковского (да-да, именно большевика Маяковского!):
Слава. Слава, Слава героям.
Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.
Утихомирились бури революционных лон.
Подернулась тиной советская мешанина.
И вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина.
(Меня не поймаете на слове,
я вовсе не против мещанского сословия.
Мещанам
без различия классов и сословий
мое славословие.)
Со всех необъятных российских нив,
с первого дня советского рождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все учреждения.
Намозолив от пятилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.
И вечером
та или иная мразь,
на жену.
за пианином обучающуюся, глядя,
говорит,
от самовара разморясь:
«Товарищ Надя!
К празднику прибавка —
24 тыщи.
Тариф.
Эх, заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать
как коралловый риф!»
А Надя:
«И мне с эмблемами платья.
Без серпа и молота не покажешься в свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в Реввоенсовете?!»
На стенке Маркс.
Рамочка ала.
На «Известиях» лёжа, котёнок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.
Маркс со стенки смотрел, смотрел…
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните —
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!»
М. ГОРЬКИЙ
Обработка: Родиковой Л.
Над седой равниной моря
Ветер тучи собирает.
Между тучами и морем
Гордо реет Буревестник,
Черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь,
То стрелой, взмывая к тучам,
Он кричит, и тучи слышат
Радость в смелом крике птицы.
В этом крике жажда бури!
Силу гнева, пламя страсти
И уверенность в победе
Слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей,
Стонут, мечутся над морем
И на дно его готовы
Спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут,
Им, гагарам, недоступно
Наслажденье битвой жизни:
Гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет
Тело жирное в утесах.
Только гордый Буревестник
Реет смело и свободно
Над седым от пены морем!
Все мрачней и ниже тучи
Опускаются над морем,
И поют, и рвутся волны
К высоте навстречу грому.
Гром грохочет. В пене гнева
Стонут волны, с ветром споря.
Вот охватывает ветер
Стаи волн объятьем крепким
И бросает их с размаху
В злобе дикой на утесы,
Разбивая в пыль и брызги
Буревестник с криком реет,
Черной молнии подобный,
Как стрела пронзает тучи,
Пену волн крылом срывает.
Вот он носится, как демон,
Гордый, черный демон бури,
И смеется, и рыдает.
Он над тучами смеется,
Он от радости рыдает!
В гневе грома, чуткий демон,
Он давно усталость слышит,
Он уверен, что не скроют
Тучи Солнца, нет, не скроют!
Ветер воет. Гром грохочет.
Синим пламенем пылают
Стаи туч над бездной моря.
Море ловит стрелы молний
И в своей пучине гасит.
Точно огненные змеи,
Вьются в море, исчезая,
Отраженья этих молний.
— Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник
Гордо реет между молний
Над ревущим гневно морем;
То кричит пророк победы:
— Пусть сильнее грянет буря.
Ты не от женщины родилась:
Бор породил тебя по весне,
Вешнего неба русская вязь,
Озеро, тающее в светизне…
Не от того ли твою красу
Хочется слушать опять и опять,
Каждому шелесту душу отдать
И заблудиться в твоем лесу?
Весло ли галеры средь мрака и льдин,
Иль винт рассекает море…
У волн и Времени голос один –
Горе слабейшему, горе…
Года прошли, и мы другими стали.
Теперь никто уже не спросит никого
— Что у тебя на сердце?
Возьми немного света моего.
Обработка: Родиковой Л.
Давным-давно, в одной земле
Стояли племена людей,
Мудрей, смелей и веселей
Которых не было нигде.
Их окружали с трех сторон,
С четвертой неба синевой
На них глядел простор степной.
Но вот нагрянула беда,
Пришел жестокий враг сюда,
Чтоб земли все их захватить,
Чтоб всех людей заполонить,
Веков чтоб мудрость погубить.
И встали все против него
Один, и все за одного.
Но враг в той битве победил,
В степи устроил себе пир,
А люди с мест своих снялись
И хоть не многие спаслись,
Укрыться от беды смогли
И вместе в мрачный лес пошли.
Болота, тьма и ветра вой
Их оплели сплошной стеной,
И каждый час, и каждый миг
Грозил им смертью роковой.
Деревья сгрудились гурьбой,
Сплелись ветвями меж собой,
Закрыв все небо, солнце скрыв,
Людей во тьме похоронив.
Все больше страх одолевал,
И, наконец, он их сковал.
Решили люди отступить
И знания похоронить.
Идти к врагу, его молить,
Лишь только б жизни сохранить.
Один лишь Данко стал их звать
В далекий путь через леса.
К Свободе, к Свету, к Небесам,
Решил он с мест народ поднять.
И речью пламенной своей
Он вновь зажег сердца людей.
И стали лица их светлей,
Живей, смелей и веселей.
Сказали все: «Веди ты нас!»
И он повел их в тот же час.
Чрез тьму и сырость, мрак и гнет
Пути их не было конца,
Все меньше было сил,
Народ на Данко поднялся,
Суров суда был приговор
Для Данко смельчака:
Уж приготовили петлю.
И вместе встав, пошли к нему,
Чтоб так решить его судьбу.
А Данко, полный к ним любви,
Опасности, презрев свои,
Все думал, как бы их спасти,
От мрачной смерти увести.
И возгоревшись мыслью той,
Рассек мечом он грудь свою,
И сердце, вынув из груди,
Поднял его он над собой.
Как солнце Сердце засияло,
Прекрасным светом озаряло
Окрест дремучие леса
И видно стало Небеса.
И тьма исчезла, страх прошел,
Сменилась злоба изумленьем
И голос Данко зазвучал,
Горя Небесным вразумленьем:
«Я Дух Нерушимый и Вечный,
Я Жизни космической суть,
И с Ним Я на веки едино!
Я Духом себя почитаю,
От Вечного Духа рожденный!
Таков Человек на Земле
И в каждом Огонь есть Нетленный!
Поверить должны вы в себя!
Бог в вас, так вперед же, друзья!»
Данко с огненным Сердцем в руках впереди,
За ним сотни людей устремленными шли,
Не пугаясь, ни ветра, ни тьмы, ни болот,
Зная твердо, что Свет их к победе ведет.
Вот закончился лес, расцвела ширь небес,
Пестрота, красота лугового ковра.
Теплый ветер принес пенье звонкое птиц,
Пенье звонкое птиц с тех пленительных гор,
Что взирают на Землю поверх облаков,
Где не знают нужды и телесных оков.
Полный Радости, Света, Тепла и Любви,
Доброты, красоты Мир предстал пред людьми.
Оглядев все вокруг, и забыв темный лес,
Люди руки простерли свои до Небес.
Гимн Творцу воспевая, молились они,
Что уже позади все суровые дни.
На траве луговой, под высокой сосной,
Солнце-сердце, держа, Данко сел не спеша,
Он на горы взглянул, на сияньи вершин
Задержал он свой взгляд, и ушел в другой мир…
Возьми Сердце свое и зажги его смело,
Подари его людям, чтоб вечно горело!
Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
В которое болею или пью.
Я не люблю холодного цинизма,
В восторженность не верю и еще,
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.
Я не люблю, когда наполовину
Или когда прервали разговор,
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрела в упор.
Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу.
Или когда все время против шерсти,
Или когда железом по стеклу.
Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза.
Досадно мне, что слово «честь» забыто,
И что в чести наветы за глаза.
Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне и не спроста,
Я не люблю насилья и бессилья,
Вот только жаль распятого Христа.
Я не люблю, когда я трушу,
И не терплю, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.
Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю.
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.
А мне любить на свете этом,
Пока в другой не перейду
Окно, распахнутое ветром,
В сирень упавшую звезду.
Полдневный зной, полночный холод,
И ледостав, и ледоход.
И степь, и лес, и гулкий город,
Простых забот круговорот.
Любить друзей моих ранимых,
Таких сердечных и родных.
Со всеми слабостями их.
И торный путь, и путь не торный
Любить счастливо, мне дано.
И эту женщину, с которой
Мне рядом быть не суждено.
Она была красива, как дикая газель.
И в том была и сила Создателя и цель.
На несусветных ножках, как дорогой сосуд,
Несла себя, тревожа людской и божий суд.
И загорались взоры от этого цветка,
И счастье рядом с горем селилось на века.
Ведь это прямо символ – свеча при свете дня.
Она была красива, красива, но….. умна!
Взойдите на поля Отчизны песни.
Растил я в сердце каждое зерно.
И сколько вам дано огня и чести,
Лишь столько жить, мне на земле дано.
Забудут вас, и ждет меня погибель,
А не забудут, мне не умереть.
Но откровеньем вас я не обидел
И слез украдкой не спешил стереть.
Я песню сердцем выверял до звука
И становилась пламенем строка.
И песней обласкать умел я друга,
И песней побеждать умел врага.
Глухой мирок за пестрой занавеской
Не для меня, вся радость бытия.
В открытой правде, в страсти, в мысли дерзкой,
В тебе, Любовь – поэзия моя.
Я песней клялся Родине, и если
Грозит мне гибель, клятвы не предам.
О, Родина, тебе отдал я песни.
О, мой народ, я жизнь тебе отдам.
Я с песней выходил на встречу,
Я с песней шел на смертный бой.
С последней песней, расправляя плечи,
В последний раз пою под топором.
Учила песня до конца бороться,
Любить свободу, если ты джигит.
И жизнь моя, как песня оборвется,